Василий Степанович Клепов
Тайна Золотой Долины

Четверо из России – 1

«LT Nemo» 12.12.2004 http://fictionbook.ru
«Василий Степанович Клепов Четверо из России»: «Советская Россия»; Москва; 1973

Аннотация 

Описание удивительных похождении Васьки Молокоедова, Димки Кожедубова и Левки Гомзина во время прошлой войны, сделанное В. Молокоедовым и им же снабженное разными примечаниями и рисунками

Василий Степанович Клепов
Тайна Золотой Долины

Жители Острогорска до сих пор рассказывают об одной истории, которая наделала в свое время много шума. Я имею в виду, конечно, «золотой поход» Васи Молокоедова. Еще по горячим следам я пытался написать о нем повесть. Но пылкая фантазия острогорских ребят уже наплела вокруг этого похода таких узоров, что невозможно было отличить правду от вымысла. И вот тогда‑то у меня дома неожиданно появился сам герой повести Вася Молокоедов. Он принес мне почитать три довольно объемистые тетради. Записки подкупили меня своей непосредственностью и занимательной историей, в которую неожиданно попали ребята. Я подумал, что неплохо бы их опубликовать, но Васи уже не было в городе, а без его согласия я не решился на это.
Только в нынешнем году я узнал адрес Молокоедова. Он окончил горный институт, куда поступил по совету академика Туликова, и работает сейчас в Краснодарском крае. Я списался с Молокоедовым, и он ответил мне телеграммой: «Против публикации не возражаю. Можете сохранить даже наши подлинные имена. Пусть все знают, какими несмышленышами мы были в детстве».
В записках В. Молокоедова я почти ничего не изменил, только разбил их на главы и дал к ним заголовки чисто в его вкусе. Поэтому и остались в книге некоторые вещи, которые могут показаться непонятными нашим ребятам. НКВД, то есть Народный комиссариат внутренних дел, вел в то время борьбу с внутренними врагами Советского государства, разными шпионами, вредителями и прочей нечистью. А деньги во время войны значили в двадцать раз меньше, чем нынешние деньги. С вопросами, если они возникнут у читателя, прошу адресоваться непосредственно к Васе. Его адрес: станция Лоо, Северо‑Кавказская ж. д., Азовская, 16.
В. Клепов. 1958 г. 

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ДУША ПРОСИТ РОМАНТИКИ. ЭВРИКА! КЛЯТВА ФЕДОРА БОЛЬШОЕ УХО

Началось все просто: нам надоела бесполезная тыловая жизнь.
Ну, что в самом деле? На фронтах идут бои, а мы сидим и задачки про бассейны решаем. «Сколько из одного бассейна вылилось да сколько в другой влилось» – вот и переливаем из пустого в порожнее. Разве это жизнь?
Когда в городе ввели затемнение, мы даже обрадовались: теперь, думаем, и мы будем, как ленинградцы, на крышах дежурить и фашистские зажигалки гасить. А затемнение взяли и отменили.
Мы с Димкой Кожедубовым хотели пионерский истребительный батальон организовать – уже и запись добровольцев провели, и командиров назначили, – а пионервожатая не разрешила. Сидите, говорит, и учитесь: ваше дело такое.
А тут еще директор школы Николай Петрович собрал всех двоечников и опять начал распинаться насчет долга. Часа полтора мучил. Вы, говорит, должны осознать ответственность потому, что идет война, Красная Армия сражается с врагом, и вы, двоечники, должны помочь ей хорошими отметками.
А по‑моему, все это – ерунда! Что ей, Красной Армии, легче станет оттого, что я или Димка, или Левка получим пятерки?
Нет уж, если помогать Красной Армии, так помогать по‑настоящему!
Мы – Димка, Левка и я – как вышли из учительской, так сразу и решили: хватит отметочками помогать, надо идти в военкомат и проситься добровольцами на фронт. Все сражаются, а мы что – хуже других?
Пошли в тот же день к военкому, объясняем: так и так, товарищ майор, просим отправить на фронт в действующую армию… Он над нами смеяться стал: нос, говорит, не дорос.
А я ему:
– Напрасно смеетесь, товарищ майор! Вы знаете, что капитан Сорвиголова один против батальона врагов сражался и всех уложил на месте? А ему было тоже четырнадцать лет.
Майор посмотрел на меня и спрашивает:
– Какой такой Сорвиголова? Может быть, Пробейголова? Пробейголова у нас, действительно, был. Так он, опять же, не капитан, а младший лейтенант… А Сорвиголову не знаю…
– Ну понятно, – говорю. – Вы же, наверно, даже про Луи Буссенара не слышали. А я все книжки его перечитал.
Майор топнул ногой:
– Марш отсюда, сорвиголова! Марш в школу, пока я родителям не сообщил о вашей несознательности.
Мы вышли из военкомата и стали думать, как быть.
– Сядем в воинский эшелон и уедем, – сказал Димка. – Что он нам, указ, что ли, этот майор?
А Левка говорит:
– Все равно поймают.
– Кто?
– Да вот такой же майор и поймает. Да еще несознательными обзовет, да еще и ногой топнет, а то и по шеям надает.
– Не надает! – не отступает от своего Димка. – Теперь за это строго!
– Что ты мне говоришь – строго! – начал шуметь Левка и даже глаза выпучил. Он хоть и маленький ростом, а когда спорит, обязательно шумит и глаза выпучивает. – Мишка Петушков ездил на фронт? Ездил. Почти до передовой доехал. А там его, милачкá, – цоп! Из‑под лавочки вытащили и сдали коменданту. Такой же, наверно, майор, вытащил и отправил Мишку обратно. А дома мать сначала ему штаны спустила да еще дядя пришел… А вы знаете, какой у него дядя? Мишка теперь на одни пятерки учится. По рисованию и то пятерка. Вот как нынче на фронт‑то ездить!
Спорили‑спорили Димка с Левкой – ни до чего не договорились. Они всегда так: сойдутся и спорят. Димка – свое, Левка – свое: ни за что друг другу не уступят!
– Ну что ж, – говорю, – давайте будем хоть металл собирать. Все‑таки это помощь, а не четверки да пятерки.
На следующий день в школу мы не пошли, а стали искать железный лом и носить его к Димке во двор. Потом опять не пошли, и еще раз не пошли. Железа столько натаскали, что у Кожедубовых даже калитка перестала открываться, и в нее надо было пролезать боком.
– Мы, пожалуй, уже на целый танк набрали, – сказал Димка.
– Лучше на самолет, – предложил Левка.
– Эх ты! Из чего самолеты делаются – не знаешь! Они же из алюминия делаются.
– Тогда давайте алюминий собирать. У нас дома есть две алюминиевые ложки, да у соседки на кухне кастрюля стоит.
– А у нас, – говорит Димка, – тоже ложки есть, да еще миска, да другая миска, поменьше.
– А у нас кружка есть и тоже миска.
Собрали мы все это – совсем немного получилось, даже на одно крыло и то мало.
Тут матери наши хватились, а посуды нет. И – начали нас пробирать, пока мы не принесли. их добро, все эти ложки и миски, обратно.
Это что, сознательность?
Мы этого алюминия все равно на целую эскадрилью натаскали бы, да пришла еще и вожатая, отчитала маму за то, что я уроки пропускаю, двойки имею.
– Вы понимаете, – говорит, – какая это четверть? Самая решающая! Экзамены на носу, а у вашего сына (это у меня. – В. М. ) только по русскому языку пятерка да по арифметике и географии тройки, а то все сплошные двойки.
Видали? Сплошные двойки! А у меня только по ботанике да по истории двойки! Еще, правда, по немецкому… Я хотел вмешаться в разговор, а мама как цыкнет на меня! Нашей Аннушке только того, видно, и надо было. Она как пошла говорить, как пошла… Забыла, видно, что сама же решающей назвала третью четверть. А теперь у нее уже четвертая решающей стала. Так сразу бы и говорила! Мы бы тогда знали, что в третьей уроки пропускать можно, а в четвертой надо нажать. Сама же наговорила, и сама же во всем обвинила нас!
Мама взяла с меня честное пионерское, что я завтра же начну учиться. Мне не хотелось слова давать, потому что все равно уже теперь двоек не исправишь. Но она пригрозила написать обо всем на фронт папе, и пришлось слово дать.
Утром мама ушла на работу, а я стал собираться в школу, но тут заявились Димка с Левкой.
– Идешь, значит, выполнять долг, товарищ Молокоедов? – ехидно спросил Димка.
Я очень не люблю, когда меня по фамилии называют. Потому что какая же это фамилия – Молокоедов! Можно подумать, что я молоком только и питаюсь, а я из‑за этой своей фамилии даже смотреть на него не могу. Вот почему после этих Димкиных слов я рассердился на него и даже хотел дать ему в морду.
– Пойду в школу, а ты что, запретишь?
– Ну иди, иди, – сказал опять с ехидцей Димка. – Да, смотри, на пятерки отвечай, может, Красной Армии от этого все‑таки полегче станет…
Вот тип! А мама еще называет его ангелочком. Но я думаю, что это она делает по старой привычке: в детстве Димка был красивый, пухлый, с вьющимися светлыми волосами и голубыми глазами – настоящий ангелочек. Но теперь от ангельского вида остались только вьющиеся пепельные волосы. Ангелочек вытянулся, как жердь. Шея длинная, лицо точно мухи засидели, – все в веснушках, а глаза из голубых стали серыми. О характере я уж не говорю: это черт, а не ангел, – ему бы только поиздеваться!
– Пойдем, Гомзин! – сказал Димка Левке. – Молокоедов только на словах силен. Ему бы лишь за мамкину юбку держаться да молоко потягивать из соски.
Левка ничего не ответил, наклонился и молчит. Димка рассердился, хлопнул дверью – ушел. Тогда Левка голову поднял, уши большие, как у телка, оттопырил и уставился на меня. А у самого в глазах слезы:
– Не ходи, Вася, в школу, ладно?
– Это почему?
– Если пойдешь, меня мамка надерет. Она вон какая сердитая стала. Как включит утром радио, услышит, что опять наши город сдали, так сама не своя – лучше под руку не попадайся.
– Ну, а если не пойду, тебе легче станет?
– Она увидит, что ты дома, и не так драть будет. Она тебя уважает – все мне на тебя показывает.
Я предложил Левке тоже пойти в школу, он только помотал головой, насупился и снова уперся взглядом в пол.
– Ты что, Левка?
Заглянул ему в лицо, а оно уже мокрое от слез.
Левка просто боялся идти в школу:
– Опять наставят двоек. Потому что, пока мы ходили по военкоматам да пока собирали лом на танки и самолеты, в классе уже программу закончили и начали повторение. А мы знаем, что это за повторение. Это значит – все время спрашивают и все время ставят отметки.
Я решил все же не нарушать слова, отправился в школу один.
От нас до школы всего четыре квартала, но я шел очень долго. Сначала побыл немного около госпиталя. Против него стояли три санитарные машины, и из них медицинские сестры выносили раненых красноармейцев. Я помог уложить на носилки нескольких раненых, узнал, что их привезли с Волховского фронта, спросил насчет папы, который сражался на этом же фронте. Но о папе никто ничего сказать не мог.
Около четвертой школы я снова задержался, потому что увидел во дворе много грузовиков. С них снимали столы, стулья, шкафы, связки бумаг. Все суетились и бегали, но мне все‑таки удалось узнать, что это из Ленинграда эвакуировалось в наш город еще одно важное учреждение.
«Так наш Острогорск скоро совсем Ленинградом станет», – подумал я и пошел дальше.
Но тут внезапно дорогу мне преградил длинный железнодорожный состав с платформами, укрытыми брезентом. Железнодорожники соблюдали военную тайну. Но я все равно знал, что это везут танки с завода «Смычка».
Потом я пропустил мимо себя колонну красноармейцев. Они шли все в новых полушубках и, поравнявшись со мной, грянули:

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война…

У меня так и побежали мурашки по коже. «Вот, – думаю, – нашли мы время учиться! Такая идет война, а мы сидим и повторением занимаемся».
Но тут что‑то случилось. Люди бегут, лошади мчатся, автомобили вопят что есть мочи, и только сейчас я услышал, что на окраине и на вокзале по‑особенному гудят гудки. Воздушная тревога! Раз воздушная тревога, значит, где‑нибудь в воздухе есть кто‑то…
Я остановился и стал смотреть вверх. Ничего особенного – небо синее, и только чьи‑то голуби кружились над улицей. Вдруг – пронзительный гул, с западной стороны города прямо над крышами полетел самолет. В тот же миг – страшный, прямо‑таки раздирающий душу взрыв, и впереди меня что‑то задымилось.
Я обогнул угол Почтовой, а это горит наша школа. Пламя со свистом вылетает из средины здания, а рядом с пожаром уже бегают и кричат ребята.
Пока приехала пожарная команда, да пока она разворачивала свои шланги, всю школу объяло пламенем, и пожарникам ничего не оставалось, как отстаивать соседние дома.
Четыре дня после этого мы копались в пепле, все искали наше школьное имущество, а потом никто больше и не приходил на пепелище. Нам сказали, чтобы мы пока шли по домам. Когда подыщут для школы новое здание, нас известят.
И вот мы втроем ходили, ходили все дни по городу, болтались, болтались. Не знали, куда себя пристроить. Вернулись как‑то домой. Я и говорю Левке:
– Ладно, Левка! Иди к себе в комнату или займись чем‑нибудь на кухне: Чапай думать будет. Если что придумаю, позову.
Взял я с горя свою любимую книжку «Белое безмолвие» Джека Лондона, лег на кровать и стал в двадцатый раз читать про золотоискателей. И тут меня будто на пружине подбросило. Я вскочил с места, дверь в коридор открыл:
– Эврика, Левка! На носках – ко мне!
Левка за дверью, что ли, стоял – сразу вырос передо мной, как лист перед травой.
Набрал я горсть земли из цветочного горшка и приказываю:
– Ешь землю!
– Сам ешь! Что я, дурак, что ли, землю есть?
– Не рассуждай! Сейчас ты мне начнешь клятву давать. Я буду говорить, а ты за мной повторяй и каждое слово заедай землей.
– Тогда ладно, – согласился Левка.
– Говори: «Я, Лев Гомзин, известный также под кличкой Федор Большое Ухо, торжественно клянусь»… теперь заешь землей… «клянусь, что все, что сейчас услышу, буду хранить, как самую страшную священную тайну…» Ешь землю… «И если паче чаяния…» Ешь! «И если паче чаяния…»
– Я уже ел на этом слове! – закричал Левка.
– Ешь! Клятва требует… «И если паче чаяния попаду в руки врага и меня будут пытать и издеваться надо мной, отрезать голову или вырывать язык, – ничто не заставит меня выдать сей тайны, ибо она принадлежит не мне, а также товарищам моим». Теперь, Левка, ешь!
– Я уже все съел…
– Возьми еще, только из другого горшка, чтобы мама не заметила. А теперь опять повторяй за мной: «И еще я, Левка Гомзин, он же Федор Большое Ухо, клянусь во всем слушаться беспрекословно своего старшего начальника Василия Молокоедова».
После клятвы Левка облизал с ладони грязь и сразу стал ко мне приставать, чтобы я открыл ему свою тайну.
– Сначала Димку позови!
– Ну, вот еще! Я зря, что ли, землю ел? Димка еще нисколечко не съел, а я уже две горсти…
– Не рассуждай! – взял я его за ухо, так как имел теперь право делать с Левкой что угодно. – Беги за Димкой.
Вот тогда‑то я и раскрыл ребятам тайну. Сказал, что хватит собирать алюминиевые ложки, получать несправедливые выволочки. Лучше, пока нет занятий в школе, мы поедем добывать золото, а на золото будем покупать танки.
У ребят, конечно, засверкали глаза. Димка спросил: «Куда поедем?» А Левка даже и спрашивать не стал – ударил шапкой об пол и заорал: «Поехали!»
Мы‑то с Димкой понимали, а он, глупый, не понимал, что это не такое пустое дело, чтобы – раз! раз! – и поехал. К этому надо подготовиться: ведь добывать золото – не то, что есть землю из цветочного горшка.
Но тут пришла с работы моя мама и разогнала всех по домам.
Я долго не спал, а когда, наконец, заснул, то увидел во сне пустыню Великого Безмолвия, ездовых собак и большие золотые самородки.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Я УТОЧНЯЮ МАРШРУТ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ ПЕРЕНОСИЦЫ. СНАРЯЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ. ПО СИГНАЛУ «КРИК СОЙКИ»… СОБАЧИЙ БУНТ

Утром, уходя на работу, мама поцеловала меня и попросила быть умным. Это она намекала на то, чтобы я вел себя хорошо, не висел на трамваях и не цеплялся за машины. И как же немного надо от такого мальчишки, как я, чтобы все признали его умником! Я подумал: «Когда‑нибудь, может, и мама поймет, что я умнее, чем она считает», – и стал готовиться к экспедиции.
Прежде всего, нужно было решить, куда вести ребят. Когда‑то очень много золота добывали прямо у нас за городом. В лесу и до сих пор везде желтеют шурфы и отвалы, но золота там никто больше не ищет. А километров за восемьдесят от нас есть Золотая Долина, и дядя Паша (он геолог, эвакуировался из Ленинграда, а живет у нас за стенкой в порядке уплотнения. – В. М. ) рассказывал, что эта долина разворочена старателями до того, что по ней нельзя ни пройти, ни проехать.
Лучше всего нам отправиться туда. Не может быть, чтобы старатели все до дна из Золотой Долины вычерпали: хоть немного золота да осталось, а может быть, и самородок где завалялся. А ведь если найти самородок, то, наверно, сразу целый танк купить можно. А если два самородка – два танка. А если – три?
Вот здорово будет! Придем мы к нашему директору, бухнем на стол самородок и скажем:
– Смотря как понимать долг! Одни задачки про путешественников решают, а другие (это мы, Димка, Левка и я – В. М. ) настоящие путешествия делают, золото ищут и танки для Красной Армии покупают.
Хотел бы я посмотреть, что скажет после этого Николай Петрович!
Я взял карту Советского Союза из учебника географии для седьмого класса и пошел к дяде Паше. Но он был не один. В комнате сидел еще этот тип в черных роговых очках, который вечно торчит у дяди Паши и разговаривает про геологию.
– Дядя Паша, – попросил я, – покажите мне на карте, где находится Золотая Долина.
– Эх ты, географ! – засмеялся дядя Паша. – Разве на такой карте ее найдешь? Тут даже наш город не обозначен.
Карта, конечно, была неважная. Я и сам замечал, что на ней все больше Рязани да Казани, Вязьмы да Клязьмы, а вот Холмогоров и то нет. А ведь в Холмогорах Ломоносов родился.
Дядя Паша достал из шкафа большую‑большую карту и расстелил ее на столе. Я даже глазам не поверил: наш город на этой карте – в самом центре, как столица нашей Родины Москва.
Даже улицы и то заметны, и большущими красными буквами написано: Острогорск.
– А Золотая Долина вот где, – начал показывать дядя Паша. – Видишь речку? Это – Зверюга. Ты не гляди, что она маленькая. Только на карте она такая. Зеленая полоска вдоль Зверюги и есть Золотая Долина.
Я внимательно посмотрел на карту и сразу наметил маршрут: так делали все золотоискатели, прежде чем отправляться в путь.
– Дядя Паша! – все‑таки спросил я, чтобы окончательно уточнить маршрут. – Значит, чтобы попасть в Золотую Долину, надо идти от нас на север?
– На север.
– Так прямо на север идти и идти?
– Так и идти. А ты не в Золотую ли Долину собрался?
– Нет! Это мы с Димкой поспорили. Он уверяет, что Золотая Долина от нас – на юг, а я говорю – на север. Выходит, он мне проспорил пять перышек.
Этот, который в очках, сначала почему‑то ерзал на стуле и впивался в меня глазами, как шпион какой‑нибудь, а тут даже рассмеялся:
– Нет, Паша, это – не Пржевальский! И чему только их в школе учат?
Я обиделся, но промолчал.
Не нравился мне этот тип!
Чтобы вы знали, как он выглядит, я вам его сейчас опишу. Представьте себе толстую чурку с глазами. Лоб у нее маленький и сразу, без всякой переносицы, переходит в здоровенный массивный нос, похожий на молоток без ручки. А под молотком начинаются губы, и эта чурка моментально сходит на нет, и начинается шея. Получается лицо без переносицы и без подбородка.
Это и есть голова Белотелова. И чего дядя Паша с ним связался? Ну и пусть этот очкастый тоже ленинградец.
Ленинградцы разные бывают.
Но хоть Белотелов и думал, что нам далеко до Пржевальского, мы все равно стали готовиться к экспедиции.
Прежде всего нам нужны были собаки. Все золотоискатели, о которых писал Джек Лондон, ездили только на собачьих упряжках.
Это дело мы поручили Левке: по собачьей части сильнее его никого не было.
Два дня Левка ходил весь истерзанный собаками и наконец повел нас в недостроенный дом на нашем дворе. Там, в подвале, у Левки уже было столько разных псов, что их хватило бы на десять упряжек: дворняжки, лайки, сеттеры, пинчеры, таксы, овчарки и даже китайский мопс.
– Ты жалкий чечако! – воскликнул Димка. Он тоже почитывал Джека Лондона. – Видел ли ты золотоискателя, который ездит на мопсах?
Я тут же приказал Левке всю благородную шваль выпустить, а для дворняжек и овчарок приготовить упряжку. Потом вы вернулись с Димкой домой и составили список необходимого снаряжения.

СПИСОК СНАРЯЖЕНИЯ ЭКСПЕДИЦИИ 
В. МОЛОКОЕДОВА, Д. КОЖЕДУБОВА И Л. ГОМЗИНА 
В ЗОЛОТУЮ ДОЛИНУ 

Инструменты и инвентарь 
Мешочки для хранения золота – 12 штук
Сковородка – 1 штука
Лопатка обыкновенная или заступ – 1 штука
Чашка чайная для размеривания муки  – 1 штука
Бич для погонщика собак – 1 штука
Большие иглы, чтобы шить и штопать мокасины – 6 штук
Нож большой, охотничий – 1 штука
Компас – 1 штука
Ложки столовые – 3 штуки
Топоры охотничьи – 3 штуки

Продовольствие 
Хлеб – 2,5 килограмма
Соль – 5 килограммов
Сахар – 0,5 килограмма
Мука – 12 чашек
Чай малиновый – 1 палочка
Кофе желудевый – много
Табак (самосад) – 1 стакан
Вобла для собак – 0,5 килограмма
Маргарин – 200 граммов

Научная и справочная библиотека 
Куницын.  Как ловить, хранить и заготовлять рыбу.
Акад. Сухостоев.  Как отличать съедобные грибы от ядовитых (библиотека «Дружелюбные советы»).
Проф. Жвачкин.  Полезные и вредные растения (что можно употреблять в пищу и как).
Н. Г. Эверест‑Казбеков.  Как ориентироваться на незнакомой местности («В помощь заблудившемуся в лесу»).
Искусственное дыхание.  Инструкция общества спасения на водах, с шестью картинками.
Свежевание туш домашних и диких животных, а также птиц  (наставление отдела заготовок Министерства торговли).

Мягкий инвентарь 
Одеяла – 2 штуки

Прочее 
Аптечка походная с хинином на случай золотой лихорадки – 1 штука
Карманные электрические фонари – 3 штуки
Фонарь «Летучая мышь» – 1 штука

Начальник экспедиции В. МОЛОКОЕДОВ
Главный геолог Д. КОЖЕДУБОВ

Ох, и пришлось нам побегать в этот день! Но мы все же успели, пока взрослые были на работе, достать все необходимое снаряжение и продовольствие и погрузить на санки, которые Левка взял у соседки. Мы легли спать, не раздеваясь, и я всю ночь с наслаждением слушал вой собак в подвале недостроенного дома: вой напоминал мне о том, что начинается, наконец, наша Северная Одиссея. На рассвете по сигналу Димки (крик сойки. – В. М. ) мы должны были собраться около нашего подъезда, чтобы затемно промчаться на собачьей упряжке по городу и вырваться на снежный простор.
Часа в четыре утра сойка закричала. Я вначале думал, что это ревут коты на крыше, но посмотрел в окно и понял, что, действительно, слышал сойкин крик, так как у подъезда стоял Димка. Мне удалось, не разбудив мамы, выйти из комнаты. На лестнице меня ждал Левка в полном полярном снаряжении с бичом погонщика в руке, готовый мчать нас на своей упряжке со скоростью сорока миль в день.
Вы скажете, сорок миль много? Но разве темнокожий великан – метис Франсуа, о котором писал Джек Лондон, не проскакал от Доусона к Дайе по льду Юкона пятьдесят миль в день? Правда, у него вожаком упряжки был Бэк – помесь сенбернара и шотландской овчарки, но и у Левки в подвале сидели неплохие псы. Они все визжали и выли: так и рвались в дорогу.
Примерно с час ушло на то, чтобы вытащить собак на улицу и прицепить к постромкам. Это оказалось не такое уж простое дело. Левка вылавливал псов в темном подвале и просовывал в дверь. Они скулили и огрызались, но мы смело надевали на них ошейники и прицепляли к постромкам. Наконец у нас получилась солидная упряжка, штук в двенадцать собак, и я велел Левке выпустить остальных псов на свободу.
– Трогай! – сказал я, когда увидел, что все уже уложено и мы стоим с шестами в руках, готовые бежать за повозкой и управлять ею на опасных поворотах.
Левка крикнул на собак:
– Но!..
Однако собаки не обратили на погонщика никакого внимания.
– Эх ты, Федя! Что же ты кричишь «но»! Ведь это не лошади. Ты кричи «гей!» и щелкай бичом.
Левка крикнул, как можно бодрее, «гей! гей!» и щелкнул бичом, но и из этого ничего не вышло. Собаки поднялись, потыкались туда‑сюда, повизжали и опять успокоились: одни уселись, другие улеглись, кому как понравилось.
Тогда я сам взял бич и с криком «гей!» хлестнул вожака упряжки.
Отощавший пес взметнулся, и его белые зубы чуть не вцепились мне в горло. Я опоясал вожака еще раз и опять крикнул «гей!». Но он, как тигр, бросился на меня, порвал мне сзади штаны, и вся упряжка стала скакать и лаять, а мои товарищи со страху убежали в подъезд.
– Федор Большое Ухо! – приказал я, косясь на кусачую собаку. – Возьми вожака за ошейник и веди вперед. Остальные собаки за ним пойдут.
– Сам веди! – откликнулся Левка. – У меня и так все руки искусаны.
Димка подошел ко мне:
– Знаешь что, Молокоед! Давай отпустим их, пока они все не взбесились и не порвали нам штаны. Я вижу, нам подсунули псов, которым и во сне не снилось, как ходить в собачьей упряжке.
– Большое Ухо! Иди сюда, отцепляй упряжку! – скомандовал я.
– Они меня знают, а Димку еще не знают, – откликнулся из подъезда Левка. – Пусть Димка и отцепляет.
– Эх, ты, чечако! – сказал я и (хотя побаивался этих непослушных «друзей человека») смело перерезал постромки и треснул бичом ближайшую собаку. Она завизжала и утащила за собой всю свору.
Я посмотрел ей вслед, плюнул и пошел домой. Но с площадки второго этажа было видно, что Димка и Левка все еще стоят во дворе и не уходят. Тогда я крикнул через окно:
– Идите спать! Сбор у меня в девять ноль‑ноль.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
НЕПРОШЕНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ, ЗОЛОТАЯ КОЛЕСНИЦА СЧАСТЬЯ. НОВЫЕ НАЗНАЧЕНИЯ. ТАИНСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ. СТРАШНОЕ ОБВИНЕНИЕ

Но вскоре пошел дождь, снег растаял, и от путешествия на санях пришлось отказаться. Тут еще забежал ко мне Никита Сычев.
– А я видел, как вы собак казнили! – сообщил он.
Вот Сыч! Он, выходит, следил за Левкой и все выследил. На рассвете, когда собаки подняли шум, выскочил из квартиры и поглядывал за нами из своего подъезда.
– Штаны тебе порвал Рекс, – сказал Никитка. – Нашли, с кем связываться – с Рексом! Он же ученый. Белотелов его специально учит на воров бросаться и за штаны держать. Белотелов уже знает, как вы его Рекса удавить хотели.
Видали? Мы только запрягали собак, а Сыч уже говорит: удавливали. Что поделаешь! Пришлось все этому противному Сычу рассказать. Только я взял с него слово, что он никому о наших делах не проговорится.
– Что ты! – возмутился Никитка. – Я и сам бы поехал с вами, да за бабушкой ходить некому. Мама у нас тоже день и ночь на работе.
Я решил так: раз этот Сыч все узнал, надо и его вовлечь в наше дело.
– Слушай, Никитка, – сказал я. – Ты парень с головой, а нам нужен только такой человек для одного важного дела. Что, если я назначу тебя моим резидентом в Острогорске?
Сыч согласился, и я поручил ему следить за всем, что будет происходить в нашем доме, и доносить мне.
Мы пошли в недостроенный дом, пролезли на чердак, и я положил на окне две доски крест‑накрест.
– Как только увидишь в окне этот сигнал, – сказал я Никитке, – немедленно лезь на чердак. Это значит, что я здесь и жду тебя.
Так мы и договорились.
Когда я от Сыча отделался, то вывесил на нашем балконе мамин синий фартук с красной каймой. Это был сигнал: «Собраться срочно всем!» Сразу явились Димка и Левка.
– Знаете, что? Придется от собачьей упряжки отказаться. Поедем на колеснице, а когда дорога кончится, возьмем груз на плечи и понесем.
– Правильно! – заорал Левка. – Ну их, этих собак, – они кусаются.
Мы решили сделать повозку на двух больших колесах и с ручками, чтобы можно было толкать этот транспорт впереди себя. Левка взялся достать колеса, а Димка тут же принялся сооружать кузов из ящиков, где у нас хранилась зимой картошка. Не прошло и часа, как запыхавшийся Левка притащил колеса от старой телеги: их ему отдал конюх с конного двора «Союзмыло». Кузов уже был готов и даже выкрашен в зеленый и желтый цвета для маскировки в лесу. Недолго думая, Димка прибил к днищу кузова ось, а на нее надел колеса.
Вообще Димка оказался большим мастером по технической части. Когда я увидел новенькую повозку, то как начальник экспедиции вынес Димке благодарность.
– Эту колесницу, – сказал я, – мы назовем Золотой Колесницей Счастья. А тебя, Дубленая Кожа, я назначаю с сегодняшнего дня своим заместителем по технической части.
– А меня? – обиделся Левка. – Все его да его… Я и собак наловил, и колеса принес, а ему – почет, мне – ничего.
«Левка прав, – подумал я. – Нельзя быть несправедливым. Федор Большое Ухо отличился, и пора уже его куда‑нибудь выдвигать».
– Хорошо, тебя, Большое Ухо, я назначаю интендантом первого ранга.
– А что я должен делать? – спросил Левка.
– Ты будешь ведать всем снаряжением экспедиции.
– О, это по мне! – обрадовался Левка. – Я вам столько этих колес и собак натаскаю, что не обрадуетесь.
– Собак больше не надо, – сказал я, но, поразмыслив немного, добавил: – Впрочем, нам потребуется одна универсальная собака.
– Универсальная? – удивился Левка. – Я не слыхал про такую породу.
– Наверно, помесь, – заявил Димка. – Теперь с этими собаками такое вытворяют, что и не разберешь, где пинчер, а где обыкновенная дворняжка.
Но я разъяснил нашему новому интенданту, что значит «универсальная»:
– Это такая собака, которая могла бы стеречь лагерь, выслеживать дичь, бросаться за нами в воду, когда мы будем тонуть, давать сигнал об опасности, делать большие прыжки, бесшумно хватать противника за горло…
– …и играть на трубе, – съехидничал Димка.
Он думал, что я зарапортовался. Но я не зарапортовался: такие собаки попадались Джеку Лондону на пути между Калифорнией и Аляской.
– Есть, есть такая собака! – вскричал Левка. – Сам видел, она Витьке Бочарову щепки носила. Он кинет щепку – она принесет. Ее только подучить, она и за горло схватит.
– Знаешь что, Федор Большое Ухо, – предупредил я Левку. – Ты не болтай, а действуй. Не забывай, что ты теперь интендант первого ранга.
Левка пошел действовать, а мы с Димкой заглянули к дяде Паше.
– Вот, дядя Паша, тот самый Димка, который не знает, где Золотая Долина. Скажите ему, что он проиграл пари. А ты, Дубленая Кожа, гони сюда пять перышек.
Вся эта демагогия нужна была мне для того, чтобы узнать от дяди Паши побольше о Золотой Долине. А дядю Пашу хлебом не корми, только дай поговорить о геологии. Он рассказал нам о Золотой Долине такое, что я ушел окрыленным.
Оказывается, Золотая Долина недаром так называется. Еще до революции вокруг нее поднялся страшный шум. Какому‑то старателю посчастливилось найти там самородок золота в несколько фунтов весом. Туда и нагрянули люди с Урала, из Сибири, из Забайкалья и других мест.
Пока они бродили по реке Зверюге и ставили заявочные столбики, бельгиец Шарль ван Акер дал взятку русскому министру и купил оптом всю Золотую Долину.
Но бельгиец был жулик. Аппетит у него большой, а денег мало. Он и начал приглашать к себе в пайщики русских купцов. А те клюнули на удочку. «Вот, думают, теперь‑то мы разживемся золотишком». А золота все нет да нет, все нет и нет. Одних геологов отправят – их разбойники перережут, других отправят – под обвалом погибнут, третьих зачем‑то черт в реку понес – и они утонули. И пошла про Золотую Долину худая слава: там, мол, нечисто, ее кто‑то заколдовал – и всякая другая ерунда. Бельгиец видит, что дело плохо, денежки русских купцов в карман и – за границу. Компания эта лопнула, а какой‑то немец, управляющий ван Акера, купил всю. Золотую Долину почти даром, а только купил – началась революция, и он тоже исчез.
После революции, по словам дяди Паши, посылали в это проклятое место еще одну небольшую партию геологов. И вот что удивительно: уже не было ни чертей, ни злых духов, ни разбойников, а и эта партия погибла. Спустя много недель трупы геологов выловили в Зверюге за десятки верст от Золотой Долины, а тело начальника партии так и не нашли.
– Ну, а все‑таки, по‑вашему, – спросил я дядю Пашу, – есть там золото или нет?
– Есть, наверно, но не столько, чтобы поднимать шум. Все это чья‑то спекуляция.
Но я подумал про себя: «Нет, дядя Паша, не спекуляция! Уж я‑то понимаю: всего Джека Лондона прочитал, Брет‑Гарта и Мамина‑Сибиряка».
Димка тоже, когда мы вышли от дяди Паши, стал потирать руки, а в его серых, уже не ангельских глазах сверкали молнии:
– Поехали, Молокоед! Нечего время терять. Дело правильное.
– Ты так думаешь? – спокойно ответил я, потому что начальнику экспедиции не к лицу горячиться. – Ну что ж, завтра и поедем. Как все на работу уйдут, так и двинемся.
Но золотоискателей обычно преследует Злой Рок, и нас он тоже, наверно, щадить не хотел.
Я уже сказал, что, пока мы разговаривали с дядей Пашей, Левка пошел действовать. Но только выскочил он из подъезда, его остановил милиционер:
– Лев Гомзин?
– Л‑л‑лев, – растерялся наш интендант. – А что?
Около сразу стали собираться ребята, а потом и взрослые. Милиционер просил их разойтись, но толпа лишь увеличивалась: все хотели знать, что натворил толстый мальчик с большими ушами.
– Такой и зарезать может, – сказала старушка не из нашего дома. – Ишь, уши какие!
– Да что вы! – вмешались ребята. – Это же Федор Большое Ухо. Он живет у нас на четвертом этаже.
– Ну и что ж, что на четвертом, – не отступалась старушка. – Такие на верхних этажах живут. Знаю я…
Сначала все было смешно, но потом пришел Белотелов, и милиционер спросил:
– Этот?
Белотелов кивнул. Милиционер взял Левку за руку и повел обратно домой, а Белотелова попросил подняться с ним к Гомзиным. По всему дому сразу пошли слухи: одни говорили, будто Левка кого‑то зарезал, другие – что он вор. В общем, попал наш Левка в опасные преступники.
В комнате у Гомзиных милиционер начал составлять протокол. По этому протоколу выходило так, что Левка забрался в квартиру к Белотелову и украл у него собаку по кличке Рекс, а также портфель, в котором было пятьсот рублей.
Левка сознался, что собаку он, действительно, уводил, но вовсе не крал, так как Рекс пошел за ним сам, стоило поманить его кусочком хлеба. Что касается портфеля с деньгами, то Левка никакого портфеля не видел.
– А зачем тебе потребовалась собака?
Федор Большое Ухо вспомнил про клятву, которую давал, и замялся:
– Просто так… Хотел поиграть с собачкой.
Милиционер вызвал нас с Димкой и тоже стал допрашивать – ведь Никитка накляузничал Белотелову, что мы втроем удавливали Рекса.
Мы, конечно, не могли и заикнуться о походе и сказали, что собак набирали для того, чтобы прокатиться на санках. Милиционер не поверил и смотрел на нас так, будто мы и в самом деле преступники. В конце концов он пригласил понятых и устроил на квартирах у нас, у Гомзиных и Кожедубовых обыск.
Никакого портфеля, конечно, он не нашел. Но после этого нельзя стало выйти на улицу. Все останавливались и смотрели на нас, как на воров.
Мою маму вызвали в тот же день к управдому, и он прочитал ей нотацию за плохое воспитание подрастающего поколения.
Представляете, каково было моей маме слушать такие слова! А еще хуже было мне. Потому что мама очень плакала и хотя и говорила, что верит своему сыну, но вряд ли верила.
Теперь я уже твердо решил без всяких проволочек ехать в Золотую Долину добывать золото. Скоро все узнают, каких патриотов обозвали ворами и преступниками!
А Белотелова я теперь ненавидел еще больше.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«ТЫ ОБО МНЕ ЕЩЕ УСЛЫШИШЬ…» ПРОВОДЫ У ЗАСТАВЫ. «МАРШ АРГОНАВТОВ». МУДРОСТЬ СНЕЖНОЙ ТРОПЫ. ВПЕРЕД, НА СЕВЕР!

И вот наступило, наконец, знаменитое утро нашего похода. Писатели, вроде Фенимора Купера и Майна Рида, на моем месте обязательно начали бы расписывать, какое было солнышко, да какие облака, да откуда дул ветер, и как серебрилась морозная пыль, но все это – зря! Мы с Димкой всегда пропускаем такие описания, потому что, кроме беллетристики, в них ничего нет.
Но если б даже я и захотел пуститься в описания, все равно ничего не вышло бы: солнышко в это утро не показывалось, ветер не дул, никакая пыль не серебрилась, было очень пасмурно, а вместо снега на мостовой лежала мокрая грязь.
Все у нас уже было готово к экспедиции, и мне оставалось только забрать из шифоньера свое белье и одежду, увязать их в наволочку. Потом я снял со стены портрет Джека Лондона и вынул его из рамки. На белой полоске под портретом моей рукой было написано:

«Джек Лондон – друг всех смелых и отважных».

Я вложил дорогой для меня портрет в книгу Эверест‑Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», спрятал туда же 15 рублей, которые взял из стола у мамы, и мог теперь ехать хоть на край света.
Чтобы мама обо мне не беспокоилась и не подумала чего‑нибудь плохого, я оставил ей на столе записку:

«Дорогая мама! Не хочу причинять тебе больше огорчений, поэтому уезжаю. Куда – не спрашивай. Позже напишу свой адрес, а пока – это тайна, которую не могу выдать даже тебе.
Не думай обо мне ничего плохого. Все, что я сейчас делаю, очень хорошо и даже благородно. Ты обо мне еще услышишь!
Я у тебя взял в столе деньги, но скоро верну столько же и даже больше.
Любящий тебя сын Вася».

Мы погрузили все снаряжение на Колесницу, увязали тросом и поехали. Чтобы нас не увидели знакомые, сразу свернули на тихую Почтовую улицу. Никто из знакомых не встретился, и мы благополучно выбрались к городской заставе. Вдруг из проезда, который вел к нашей бывшей школе, выкатилась большая толпа ребятишек. Они все подпрыгивали, как индейцы, размахивали руками, а увидев нас, побежали навстречу и закричали:
– Едут! Поехали!
– Кто разболтал? – сердито обратился я к своим бледнолицым братьям и остановил Золотую Колесницу Счастья.
Дубленая Кожа и Большое Ухо клялись, что никому о нашей экспедиции не говорили. Левка, вращая глазами, собрался в знак своей невиновности тут же съесть горсть земли, но я только махнул рукой.
– Не надо, Левка, еще живот заболит, – и мрачная улыбка появилась на моем обветренном лице.
Все ребята оказались из нашего шестого класса и из пятого «В», где учился Левка. Они окружили нас, стали жать руки и желать счастливого пути. Некоторые столпились у Золотой Колесницы и начали залезать под полог, чтобы осмотреть и ощупать каждую вещь из нашего снаряжения.
– Сыч, ты разболтал? – спросил я Никитку Сычева.
– Они и сами догадывались, что вы что‑то затеваете… Я только сказал… когда вы поедете.
– Ты только сказал!..
С презрением я отвернулся от Никитки. Но тут подошли Тимка Горшков и Мишка Фриденсон. Оказывается, все ребята из шестого «А» и пятого «В» сговорились встать на Тропу и идти следом за нами, как только мы найдем золото.
– Ты понимаешь, Васька, – бубнил Горшок, держа меня за рукав, – понимаешь, мы все хотим помогать Красной Армии и покупать для нее танки и самолеты. А матери мешают! Но мы все‑таки уйдем, как только вы наткнетесь на золото. Попомни меня, Васька, – уйдем, и все!
А Мишка Фриденсон подал мне ящик с кожаной ручкой:
– На, держи! Тут знаешь что? Голубь.
– Еще чего? Зачем он нам?
– Ты сначала послушай, Молокоед! – затараторил Мишка. – Это же – почтовый голубь. Я его четыре месяца тренировал специально для Красной Армии. Сначала до Шайтанки возил, потом до Кадыка, а потом до Огорчеевки – и отовсюду он домой прилетал. Замечательный голубь! Хотел я его генералу Рокоссовскому послать на Волоколамское направление, ну да ладно, – бери. Как золото найдешь, пиши записку, посылай с голубем. В тот же день мы ее получим и притопаем всем классом, куда укажешь.
Оказывается, Мишка здорово башковитый! И как не додумался до этого Джек Лондон со своими золотоискателями? Возили бы с собой ящики с голубями и посылали с ними заявки на золотоносные участки в Доусон. И не надо бы тогда гнать что есть духу через Великую Снежную Пустыню и бросать около каждой хижины подохших собак.
– Спасибо, Мишка! – сказал я, и на моих суровых, никогда не плакавших глазах блеснули скупые мужские слезы. – Ты – настоящий друг!.. Поверь, не пройдет и одной луны, как голубь принесет тебе хорошие вести.
Хотел я отметить наш отъезд митингом и выступлением перед ребятами с пламенной речью, но вовремя вспомнил, что ни у Джека Лондона, ни у Брет‑Гарта о митингах ничего не говорится.
Я только снял шапку, помахал ею и закричал:
– До свидания, ребята! Нам пора идти по Тропе, а вы пока гуляйте. Немного еще потерпите. Все будет хорошо, если будете держать язык за зубами. Пусть это будет наша тайна.
Все принялись кричать, махать шапками, и я подумал, что так, наверно, не провожали в путь ни одного золотоискателя в Доусоне.
– Вперед, аргонавты! – скомандовал я, и Дубленая Кожа, плюнув на ладони, взялся за ручки Золотой Колесницы Счастья. Его грубо высеченное лицо с нависшим лбом, массивным подбородком и немигающими светло‑голубыми глазами говорило о том, что этот человек знает только один закон – Закон Силы. Все невольно любовались тем, как легко и свободно Дубленая Кожа толкал тележку.
– Вперед, аргонавты, – опять крикнул я.
– Вперед, миронавты! – закричал Левка, явно подражая во всем любимому командиру.
– Вперед, к золотым берегам! – складно добавил Димка, и я сразу понял, что он добавил эти слова неспроста: у нас получалась песня. Мне стало очень весело, и я запел:

Вперед, аргонавты, вперед, миронавты.
Вперед, к золотым берегам!

Димка подхватил и сразу сочинил конец куплета:

Ни черт нам не страшен, ни шторм не опасен,
Идем мы навстречу врагам!

Не успели мы пропеть эти слова, как у меня уже был готов бодрый припев:

Вперед же живее, быстрее.
Леса уж мелькают вдали.
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И будем копаться в… земли.

Оттого, что ради рифмы я вместо «в земле» сказал «в земли», нам стало весело, и мы, все трое, громко заорали:

Вперед же живее, быстрее,
Леса уж мелькают…

– Во мгле, – пропел Левка, –

И скоро дойдем мы, и скоро придем мы…

Тут Димка подмигнул и закончил припев по‑своему:

И танки найдем мы в земле!

Мы мотнули Димке головами в знак согласия с его поправкой, еще раз гаркнули припев:

Вперед же живее, быстрее,
Леса, уж мелькают во мгле…
И скоро дойдем мы, и скоро придем мы,
И танки найдем мы в земле…

Под песенку было очень легко и весело идти, и мы, не переставая, орали, чтобы шагать в такт, громко топали ногами и разбрызгивали вокруг себя жидкую грязь.
Перед нами бежала лохматая собака по прозвищу Мурка. Она очень напоминала тех отчаянных дворняг, которые с обрывком веревки на шее, вырвавшись от собачников, носятся по улицам. Но Левка утверждал, что Мурка – одна из самых универсальных острогорских собак.
Скоро шоссе кончилось, и грязная, развороченная грузовиками дорога пошла по широкой лесной просеке. Мы вытащили Золотую Колесницу Счастья из глубокой колеи и поехали стороной под самыми соснами. Там еще лежал снег, и наша Мурка, обрадовавшись раздолью, носилась, как стрела, по лесу, валялась в снегу и, высунув красный язык, снова летела к нам, ища глазами нашего одобрения.
– Вот увидишь, Молокоед, – важно говорил Димка, – из этого пса выйдет толк. Поверь мне, я‑то уж знаю собак…
– Да откуда ты их знаешь? – возмутился Левка. Он еще не понял, что мы уже золотоискатели, а Димка говорит на том языке, на каком разговаривают все парни от Калифорнии до Аляски.
– Знаю собак… – продолжал ворчать Левка, – Ты Горшкову Пальму и то боишься. Она тебе навстречу хвостом виляет, приветствует, а ты бежишь от нее сломя голову… Пальма удивится, уши навострит и думает, что ты вор, вот и начинает лаять. Пальма знает, хороший человек от собаки не побежит.
– Так что, я, по‑твоему, плохой, да? – Димка шагнул к Левке, пригнув длинную шею. Только не шипит, а то совсем, как гусак…
– Я не говорю: «по‑моему, плохой»… Это Пальма так думает…
– А ты как думаешь?
– А я думаю, ты просто трус!
– Я – трус?
– Ты – трус!
– И ты так думаешь?
– Думаю.
– А хочешь дам?
– Не дашь!
– А вот и дам!
– А вот и не дашь… Как натравлю сейчас на тебя Мурку, узнаешь у меня универсальную собаку. Мурка, возьми его! Куси! Куси!
Собака в самом деле принялась рычать на Димку, а он испугался и сразу начал от нее пятиться.
– Что, слабо стало? – хохотал Левка.
– Ничего не слабо! Просто марать руки о тебя неохота.
– То‑то… Чистоплюй…
Я уж подумал, что Димка сейчас спросит: «Кто? Я – чистоплюй?», и опять, начнется у них сказка про белого бычка, но тут дорога повернула, справа от нас открылась на пригорке хорошая полянка, и я скомандовал:
– Разговорчики! Сворачивай направо! Привал!
– Давайте вот к тому пню! – обрадовался Левка. – На нем и посидеть можно и поесть.
Мы с Димкой смерили Левку презрительным взглядом, но вступать с ним в разговор сочли недостойным мужчин. Что разговаривать с глупым чечако! Ему и не снилось никогда, что золотоискатели не сидят на пнях. Они должны нарубить еловых веток, бросить их в снег, а потом располагаться, как кому заблагорассудится. На еловых ветках, а не на пнях!
Вот почему мы, поставили Золотую Колесницу Счастья под большую елку и нарубили веток. Левка сразу схватил охапку и потащил ее в сторону, где было посуше. Но мы спокойно, не говоря ни слова, перенесли ветки обратно и положили их на сохранившийся островочек снега.
Я развел костер и поставил на огонь сковороду. Когда она достаточно раскалилась, я бросил на нее сало и нарезал тонкими ломтиками оленину. Потом взял кусочек мяса и кинул его Мурке: все настоящие золотоискатели, прежде чем съесть самим, думали о том, как накормить собак.
– Может, мы и кофе вскипятим? – спросил Левка. – Я сбегаю за водой.
Ну, что с ним делать, с этим Федей! Когда он поймет обычаи Снежной Тропы? Я кивнул Димке, и он сразу все понял: набрал полный котелок снегу и поставил на костер. Димка все‑таки кое‑чему научился у Джека Лондона: он знал, что золотоискатели еще с конца прошлого века набирают в котелок снег, а не презренную воду, которой пробавляются изнеженные чечако вроде Левки Гомзина.
Мы с аппетитом съели оленину, изжаренную в сале, затем я попросил Димку найти несколько кусочков льда. Он содрал их со ствола елки и бросил в кипящий кофе, чтобы осела гуща. Так всегда делал Ситка Чарли, а он, по словам Джека Лондона, владел в совершенстве мудростью Снежной Тропы.
– Давно не пивал кофе с леденцами, – начал хихикать по поводу льда Левка, но мы смотрели на него суровыми глазами, в которых мрачно горел отблеск костра, и Большое Ухо уткнулся в свою кружку.
– А теперь давайте сушить мокасины! – предложил я и начал разуваться. Левка опять захихикал и, вскинув ноги выше головы, пытался стянуть скользкие ботинки.
– Вот так мокасины! – пыхтел он. – Димка, ну, помоги же мне снять мокасины!
Растянувшись на еловых ветках, Левка, корчился и извивался от хохота. А нам с Димкой ничего не оставалось, как только презрительно пожимать плечами.
У костра мы впервые поняли мудрость Снежной Тропы. Обувь, носки, брюки до самых колен – все было мокрое и грязное. Кожа на ногах покраснела, сморщилась, и они стали совсем как гусиные лапы.
Только мы окружили жаркий костер – от нас поднялся такой густой пар, что мы потеряли в нем друг друга. И все же, просушившись, согревшись и почувствовав на ногах теплые носки и мокасины, мы преисполнились решимости достичь Золотой Долины.
– Вперед, на Север! – скомандовал я, и трое смелых и отважных зашагали дальше, оглашая лес «Маршем аргонавтов».
Так теперь мы называли песенку, которую сочинили на пути из города.

ГЛАВА ПЯТАЯ
НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА. ТРЕВОЖНАЯ ВАХТА. «ШПРЕХЕН ЗИ ДОЙЧ?» ПРИКОНЧИТЬ ИЛИ СДАТЬ ВЛАСТЯМ? НЕОЖИДАННАЯ РАЗВЯЗКА. НАС ПРЕСЛЕДУЮТ

Уже много часов мы шли по Тропе, а никаких признаков Золотой Долины не было. Все очень сильно устали, и даже Мурка притихла: она покорно плелась рядом с Колесницей, изредка останавливаясь и жалобно посматривая на Левку.
На наше несчастье, на дороге не появлялось ни машины, ни подводы.
Я взглянул на компас. Мы шли куда‑то совсем влево. Тут я вспомнил, что как раз у места нашего привала дорога сделала поворот.
– Посмотри, Дубленая Кожа! – кивнул я своему заместителю на компас.
– Да‑а… – протянул он, озадаченный, и покрутил головой. – Что же, Молокоед, придется без дороги, через лес?
– Другого выхода нет! – ответил я как можно тверже, потому что знал: в решающий момент все зависит от твердости и воли командира.
Начинало смеркаться, а ни деревни, ни одинокой хижины… Я забрался на большое дерево у дороги, как делали краснокожие, но все равно ничего не увидел, кроме облаков да верхушек черных деревьев. Ни единого огонька, ни одной струйки дыма!
И вдруг со стороны города послышался шум. Я быстро слез с дерева, выскочил на дорогу и поднял руку. Машина поравнялась со мной и остановилась. Но – о, ужас! – в кузове сидел Белотелов. Он сразу уставился на меня через очки своими желтыми глазами, хотел что‑то сказать, но промолчал и стал обматывать вокруг шеи пестрое, блестящее, как крыло щегла, кашне.
– Что же не садитесь? – крикнул шофер.
Я сделал вид, что раздумал ехать, махнул равнодушно рукой, машина загудела и ушла.
Ребята набросились на меня с упреками, но, когда я сказал им, что в кузове сидит Белотелов, Левка заявил:
– С этой очкастой змеей я не только в машине – на одной планете сидеть не согласен.
Становилось все темнее, и я предложил своим спутникам остановиться на ночевку здесь же, в лесу.
Мы свернули с дороги и поставили Золотую Колесницу Счастья у молодых сосенок. По моим расчетам, тут нас не должен беспокоить ночной ветер.
Дрова для костра валялись всюду, и я даже удивился своему умению выбирать место для лагеря.
Левка тоже начал постигать мудрость Снежной Тропы. Он рубил и таскал к Колеснице еловые ветки. Потом, не дожидаясь моего приказания, достал кусок оленины, бросил Мурке.
– Как думаешь, Молокоед, – спросил Левка, будто всю жизнь провел на Клондайке, – не дать ли собакам по одной вяленой вобле?
– Нет, Федор Большое Ухо, пусть едят пока оленину. Вобла дольше сохранится, да и Тропа еще только началась – не надо закармливать собак.
Костер пылал. Вокруг сразу стало темно, и только мы трое сидели, ярко освещенные огнем. Джек Лондон, если бы увидел нас сейчас, наверное, сказал бы так: у костра сидели поджарые, выносливые парни с крепкими мускулами, бронзовыми от загара лицами и простодушными ясными глазами.
Вот только Левка у нас немного «подгулял»: толстоват, да и лицо, словно картошка из подвала, сырое и бледное. В общем, чечако. Но ведь и из чечако выходят в конце концов настоящие поджарые и выносливые золотоискатели.
Мы поужинали, развесили у костра на палках свои носки и мокасины и улеглись на хвое, подстелив одеяло и укрывшись другим.
– Стоп! – вскричал я. – Мы забыли главную мудрость Снежной Тропы. Большое Ухо, ты – интендант или нет? Обеспечь мне немедленно два длинных кола.
– Каких кола? – пробурчал под одеялом Левка.
– Таких, чтобы они были не меньше полутора метров и чтобы их можно было крепко воткнуть в землю.
Левка засопел, надел на голые ноги мокасины и вскоре приволок две длинные палки. Несколькими ударами топора я заострил их, воткнул рядом с костром под углом 45 градусов и натянул защитный полог, то есть одно из наших одеял. Так всегда делал Ситка Чарли. Теперь, по словам Джека Лондона, тепло от костра должно было падать на тех, кто лежал под одеялом. Но я бы не сказал, что оно здорово падало. Пожалуй, даже наоборот – под одеялом теплее было.
– Первую вахту будет нести Молокоед, – сказал я, – а вы пока спите…
Я сел у костра и стал хранить невозмутимое молчание, как знаменитый Великий Змей, или, иначе, Чингачгук. Мои спутники сразу засопели, а Левка даже стал всхрапывать. Мурка тоже лежала у костра и только иногда открывала один глаз – наверно, думала, что я уснул и уже можно похозяйничать в багаже.
Я отошел от костра и посмотрел на черное небо. Там, как крупинки золота и платины, блестели звезды, а посредине сверкала Большая Медведица, и недалеко от нее горела Полярная звезда. На всякий случай я сверил с ней свой компас: стрелка вроде показывала правильно. Значит, мы пошли не туда, и Золотая Долина осталась от нас вправо. «Ну ничего, – подумал я, – теперь уж недалеко, и мы выйдем в заветные края без дороги».
Тут послышался шум самолетов, и скоро можно было различить, что это фашистские бомбардировщики.
– Воздух! – крикнул я и начал разбрасывать и затаптывать костер.
Ребята выскочили из‑под одеяла, а Левка прислушался и спокойно сказал:
– Напрасная тревога! Опять, наверно, полетели бомбить завод, где директором товарищ Новиков.
Все‑таки, что ни говори, а Федор Большое Ухо – молодец. Даже в лесу, где, кроме нас, – никого, не проговорился. Самолеты летели бомбить «Смычку», но военная тайна – есть военная тайна: не надо говорить завод «Смычка», когда можно сказать «завод, где директором товарищ Новиков».
Бомбардировщики пролетели, и через некоторое время недалеко что‑то ухнуло: началась бомбежка. Из‑за деревьев не видно было ни пожара, ни зарева, но, когда самолеты пошли над нами обратно, их было уже больше. Должно быть, все‑таки сели им на хвост наши «ястребки».
Почти над нами разгорелся воздушный бой: стучали пулеметы, бегали огненные нитки, а потом как вспыхнет что‑то в небе – и большая головешка полетела вниз.
– Ура! – кричали мы, потому что сразу видно было: наши «ястребки» подбили одного фрица.
– А мы как золото найдем, – вопил Левка, – да как купим самолет – вот тогда они узнают! Не один, а сразу штук десять в землю долбанутся.
– Факт! – поддакивал Димка.
Мы помечтали еще немного, какую помощь окажем Красной Армии своим золотом, но без костра было холодно, и я скомандовал своему интенданту, чтобы он доставил к бивуаку топливо. Мы с Димкой тоже стали собирать дрова.
В темноте ничего не было видно, и дрова, которых было так много днем, куда‑то исчезли. Я наткнулся в кустах на что‑то живое: смотрю, а это Федор Большое Ухо ползет и шарит по земле руками.
– Нашел, Левка?
– Нет…
– А что ты тут делаешь?
– Ищу.
Вот что значит неопытность! Разве так в темноте дрова ищут? Можно ведь без конца землю щупать… Надо идти и волочить по земле ноги: вот дрова‑то за них и будут цепляться.
Мурка тоже бегала по кустам, фыркала и все время лезла под ноги.
– Пошла ты! – огрызнулся Димка. – Тоже мне, универсальная! Хоть бы лаяла, когда на дрова натыкаешься.
Но тут Мурка захрустела ветками, и я побежал в ее сторону: собака лазала по куче валежника. Дрова! Мурка начинала подавать надежды.
– Правильная собака, – согласился Димка.
Мы опять разожгли огонь и сразу увидели, что дров вокруг множество. Костер разгорался. Ветки трещали, пламя гудело. Нам стало веселее.
– А что, если с самолета фриц выпрыгнул с парашютом? Увидит наш костер и – прямо сюда. Что мы будем делать? – спросил Димка.
– Забарабаем его – вот и все! – ответил Левка. – Что же с ним делать? Чаем, что ли, поить?
– А как ты его забарабаешь, если он вооруженный? – допытывался Димка. – Выскочит сейчас из кустов, автомат наставит и крикнет: «Хенде хох!» Что ты будешь делать тогда?
Я, по правде говоря, и сам подумывал, как его лучше взять. Ведь голыми руками ничего не сделаешь: он, верно, здоровый, как бык.
– Хитростью надо действовать, – вразумительно говорил Левка. – Вы тут с ним тары‑бары разводите, а я вроде как за дровами пойду. А сам в Острогорск – и бойцов истребительного батальона приведу. Тут, ему, голубчику, и капут будет.
– Как же! – ухмыльнулся Димка. – Будет ему капут, когда и фрица еще нет, а ты уже в Острогорск бежать собрался.
– Я собрался бежать? – сразу зашумел и завыпучивал глаза Левка.
– Ты!
– Я?
– Ты!
– А хочешь, я тебя вот этой палкой тресну?
Но тут наша Мурка вдруг навострила уши, вскочила, подбежала к кустам и стала лаять. В кустах затрещало, и из темноты вышел человек. Левка сразу бросил палку в огонь и вроде как собрался бежать за дровами.
– Стой, ни с места, стрелять буду! – сказал человек и, не обращая внимания на нашу универсальную собаку, подошел к костру.
– Чем занимаетесь, молодцы? – спросил он и начал свертывать цигарку, сверля нас глазами.
– Да ничем, – сказал я. – У костра греемся.
– А мне можно у вашего огонька посидеть?
– Сидите, огня на всех хватит!
«Вот так, – думаю, – попал я в переплет! Что это за птица? Вид вроде простецкий, а за поясом – топор и на плече – коротенькая винтовка. Зачем ему топор и винтовка, если свой? И что он делает в лесу в такую пору?»
Левка заморгал мне и показал рукой на дорогу: я, мол, побегу, а вы его пока развлекайте. Я покачал головой: не надо, посмотрим, что дальше будет.
Неизвестный закурил и уселся прямо на нашу постель:
– А ловко вы тут устроились… Да уймите вы своего бестолкового пса – слова не дает сказать.
Мурка в самом деле все прыгала около и гавкала ему в лицо. «Нет, – думаю, – Мурка – умная собака и зря лаять не будет: чует чужого. Наверно, все‑таки фашист. Только переоделся, чтобы не обнаружили».
– Шпрехен зи дойч? – спрашиваю его по‑немецки, чтобы поймать на удочку.
– Что? – удивился человек. – Как ты сказал?
– Шпрехен зи дойч? – опять повторяю, потому что по немецкому у меня всегда двойка и других немецких слов я не знаю.
Человек покрутил головой и засмеялся:
– Чудно ты говоришь! Это что же, по‑немецки?
– Вам лучше знать, – ляпнул Димка.
– Почему? – удивился неизвестный, делая вид, что не понял намека.
– Дяденька, а вы куда идете? – спросил я как можно приветливее.
– Домой иду.
– А где ваш дом?
– Ну, востер! – засмеялся он. – Все узнать надо. Это хорошо – время теперь военное, и нужно каждым человеком в лесу интересоваться. Особенно – в ночное время.
По словам пришельца выходило, будто служит он лесником. Заметив, как упал самолет, «лесник» побежал проверить, не остались ли в живых немцы. Но те сгорели, а около самолета уже орудовали бойцы истребительного батальона.
– Прилягу немного у вашего костра, а вы меня на рассвете разбудите, чтобы я домой пораньше пришел… Беспокоятся уже, наверное.
Незнакомец улегся, а винтовку положил под голову. Когда он уснул, Димка сказал, что теперь самое время фрица связать.
– Да, может, это не фриц? – усомнился я.
– Эх, ты! – завыпучивал глаза Левка. – Фрица от своего отличить не умеешь. Ты что, не видел, какие у него глаза? Голубые! И волосы рыжие. А все фрицы бывают рыжие. Сам в газете читал: арийская раса!
– Смотри! – Димка указал на ноги рыжего человека. Он был обут в тяжелые ботинки немецкого солдата с подковами на пятках и носках: точь‑в‑точь такие носил Федя Лоскутов, когда приезжал после госпиталя домой на побывку. – Скажешь, не фриц?
Сомнений больше не было, и я пошел отвязывать от Золотой Колесницы трос. Мы отрезали от него два куска, чтобы хватило связать руки и ноги арийца, потом вытащили потихоньку из‑под его головы винтовку и топор. Левка стал с топором над головой «лесника», а мы с Димкой сначала обмотали ему ноги, чтобы не вздумал бежать, потом принялись за руки, но это было труднее: этот тип подложил правую руку под щеку, а мы хотели обделать все спокойненько, без шума и крика.
Мы подождали еще немного, наш пленник пошевелился и перевалился на живот, а руки вытянул вдоль тела. Теперь оставалось только связать их – и все было кончено.
Мы сели у костра и, как краснокожие из романа Фенимора Купера «Зверобой», стали обсуждать, что делать с пленником.
– Надо его прикончить… – и, хотя Димка и не собирался спорить, Левка начал выпучивать глаза.
– Нет, Федор Большое Ухо! – проговорил я. – Сонных врагов, да еще связанных, убивать не годится.
– Давайте его разбудим, поставим на ноги, огласим приговор и расстреляем по закону, – предложил Димка.
– Такого закона нет, чтобы пленных расстреливать. Давайте сведем его к чекистам: там разберутся.
– А если убежит?
– Не убежит. Он же связанный.
– А связанный как он пойдет?
– Мы его погрузим на Колесницу и повезем…
– Еще чего не хватало! – проворчал Левка. – Он будет лежать, как боров, а мы должны пыхтеть и его же везти.
– Не разговаривать! – скомандовал я, и мой властный голос разбудил лесную тишину.
Но разбудил он и пленного. Фриц пошевелился, забарахтался и начал бормотать не то по‑немецки, не то по‑русски.
– Ребята! – наконец закричал он, перевертываясь на спину. – Это кто же меня связал?
– Вы арестованы! – твердо ответил я. – И мы отдадим вас в руки советских властей.
– Будешь знать, как бомбить наши заводы, – шипел Левка. – Теперь все: отбомбился.
Пленный вдруг захохотал: никак нельзя было подумать, что ему осталось жить каких‑нибудь 24 или 48 часов.
– Молодцы, ребята! Немного перестарались, но это ничего. Когда‑нибудь вот так же и настоящего фашистского волка свяжете. Ловкачи, ничего не скажешь! – и фриц опять залился смехом, высоко подбрасывая вверх связанные ноги.
– Ты ногами‑то не особенно взбрыкивай, – пригрозил Левка. – А то вот как хвачу топором, так и успокоишься.

Пленный посмотрел на него, потом вдруг сел:
– Ты, пожалуй, и в самом деле стукнешь. Ну‑ка, кто у вас начальник? Лезь ко мне в карман и проверяй документы.
Я смотрю, а пленный уж и руки развязал. Сложил их для вида на спине, ехидно уставился на нас голубыми глазами, а сам только и думает, наверно, о том, чтобы задушить меня, как только я полезу к нему в карман.
По моему знаку Димка взял в руки винтовку и приставил дуло к затылку арийца…
– Вот что, – пригрозил я. – Не вздумай фокусничать. Хоть руки ты и успел развязать, но только шевельнись – в тот же миг твоя рыжая арийская голова разлетится вдребезги.
Пленный сразу перестал улыбаться.
– Лезь в карман, – уже серьезно вымолвил он. – Свой я. Не видите, что ль?
– Не шевелись! – приказал я и осторожно запустил руку ему под пиджак во внутренний карман.
У пленного нашелся паспорт и удостоверение личности. Я отошел к костру и, глядя в документы, повел допрос:
– Фамилия?
– Соколов.
– Звать?
– Иван Никитович.
– Национальность?
– Русский.
Все ответы пленного сходились с тем, что было в документах.
– Ты печать посмотри, печать, – шептал Левка.
Я посмотрел печать – наша. Острогорского Совета депутатов трудящихся. Вот так штука! Своего, выходит, забарабали, а Левка даже прикончить его предлагал! Хорошо, что по закону решили действовать.
– Простите, товарищ Соколов, ошибка вышла…
– Ничего, бывает… Ну и молодцы же вы, скажу я вам! Ловкачи! – опять повторил незнакомец.
Мы очень обрадовались, что нам не надо никого ни приканчивать, ни расстреливать и что в руки попался, к счастью, советский человек. Мы развязали его, и тут же он допрос повел, кто такие да откуда? Пришлось изворачиваться: сказали, что везем кое‑какое барахлишко к дедушке.
Рыжий человек распрощался с нами, взял топор, винтовку и направился по дороге в ту сторону, куда и мы до сих пор шли. Он несколько раз оборачивался, весело махал нам рукой, а когда достиг поворота, крикнул неожиданно по‑немецки «ауфвидерзейн!» и исчез.
– Ну, ясно – фриц! – с досадой плюнул Димка. – Только прикидывался, что по‑немецки не понимает.
– Эх ты, командир! – обрушился на меня Левка. – «Ошибка вышла! Извините, товарищ!» Вот тебе и «товарищ»! Такую птицу упустили!
Что теперь делать? Догонять его? Ну, догоним, а дальше? Он же нас и перестреляет. Бежать в Острогорск? Поздно: враг успеет скрыться.
Я решил, что будет лучше, если мы пойдем вперед по нашему маршруту и при первой же возможности поставим кого следует в известность о появлении врага в лесу.
Пока мы спорили, совсем рассвело. Костер погас. Из леса, как из погреба, тянуло сырым холодом, и нас стала пробирать дрожь. Надо было что‑то делать, и я скомандовал:
– Пора уже вставать на Тропу. Интендант, дай нам чего‑нибудь перекусить на дорожку…
Но не успел Левка выполнить приказания, как со стороны города послышался шум автомашины.
– Дубленая Кожа! Беги к дороге и выясни, что за транспорт идет.
Димка вернулся сам не свой:
– Наши, нас разыскивают. Едут моя мама, Левкина мама и ваш дядя Паша. И все про нас разговаривают. А Левкина мама так ругается, что даже страшно. Я, говорит, как только поймаю его, так сначала всю кожу с него сдеру и в пустой сундук закрою.
– Сам ты сундук, – начал шуметь Левка. – Зачем врешь? У нас и сундука‑то нет. Есть, правда, маленький, так он же опять не сундук, а баул.
Вижу, у Левки опять глаза ненормальными делаются, – прекратил спор и предложил убираться с этого места, пока не поздно.
Но сначала надо было замести следы. Ведь на обратном пути наши преследователи могли нечаянно увидеть отпечатки колес Колесницы – и тогда все, кончилась эпопея. Вот тут‑то и пригодилась нам мудрость Снежной Тропы и хитрость краснокожих. Мы сначала прокатили нашу Золотую Колесницу Счастья обратно до дороги, а чтобы след был виднее, посадили сверху на поклажу Левку; потом взяли тележку на руки и с большим трудом потащили в лес, но совсем не в то место, где ночевали. Наши преследователи обязательно должны были подумать, что мы переночевали у костра и снова поехали по дороге.
Не успели мы удалиться от стоянки, как увидели сквозь деревья, что машина медленно возвращается. Вот она остановилась, с нее спрыгнул дядя Паша и принялся вглядываться в следы.
– Да вот же свежий след их коляски! – крикнул он. – Ясно, они направились обратно в город.
Он прошел до самого нашего бивуака, поковырялся в золе и, вернувшись на дорогу, сказал:
– Они где‑то совсем близко: даже угли в костре еще не остыли.
Машина снова зашумела и уехала.
– О, Молокоед! – воскликнул Димка. – Ты хитер, как Великий Змей, отважен, как Быстроногий Олень, и умудрен опытом, как Ситка Чарли. Федор Большое Ухо! Идем за ним, и, клянусь тебе своим скальпом, ты никогда не попадешь в сундук!
Димка уже начинал корчить шута, а видно, здорово струхнул, когда мать на машине увидел. Левку пугал, а сам еще больше боялся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
КОНЦЫ В ВОДУ. ГИБЕЛЬ ЗОЛОТОЙ КОЛЕСНИЦЫ СЧАСТЬЯ. МЫ ОТРЫВАЕМСЯ ОТ ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. УРА, ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА! ЧЬЯ‑ТО ХИЖИНА

Мы пошли прямиком через лес, куда показывал черный конец магнитной стрелки. Идти было не так‑то просто. Золотая Колесница Счастья стала тяжелая и почему‑то все время натыкалась на пни и кусты. Как мы ее ни отворачивали, она обязательно лезла то на пень, то в куст! Но все же к полудню мы пробились сквозь густые заросли к речке и сделали привал.
Я послал Димку на разведку, Левке велел заготовить топливо и приступить к приготовлению пищи, а сам сел на берег и стал ориентироваться, то есть соображать, куда же мы зашли. Но, как ни вертел в руках компас, ничего понять не мог.
Я стал вспоминать, что говорил об ориентировании на местности наш географ Сергей Николаевич.
Урок по ориентированию Сергей Николаевич проводил за городом. Вначале мы думали, будет очень интересно, и даже сделали себе планшеты для работы. Пока шли в лес, все было хорошо: мы чертили на листках бумаги, приколотых к картонкам, схему нашего пути, делали условные изображения отдельных домиков, мостов и холмов, но, когда очутились за городом, весь интерес пропал. Сергей Николаевич, наверно, сам заблудился в незнакомом лесу. Он начал говорить про какой‑то азимут, но этого никто понять не мог, и мы с Димкой затеяли игру в индейцев.
Сергей Николаевич и сам не знал, что был у нас вождем гуронов – Хитрой Лисицей, а ребята – индейцами его племени. Димка пожелал стать вождем делаваров Чингачгуком, а я стал его белым другом Соколиным Глазом.
Гуроны вроде захватили меня в плен и уводят с собой, а Чингачгук идет по их следам и ищет подходящий момент, чтобы освободить Соколиного Глаза. Я незаметно от Хитрой Лисицы делал на кустах и деревьях разные знаки, чтобы Чингачгук мог по ним преследовать гуронов,
Я так увлекся этим, что не слышал ни слова из речей Хитрой. Лисицы. А он, оказывается, учил гуронов практически пользоваться компасом и находить дорогу в лесу по разным приметам.
– Молокоедов! – обратился ко мне Хитрая Лисица. – Повтори, что такое азимут?
В это время совсем близко раздался боевой клич делаваров, и из кустов высунулось раскрашенное боевой краской лицо Чингачгука. Гуронские женщины подняли визг, и Хитрая Лисица сделал сердитое лицо, подозвал к себе Чингачгука и сказал:
– Завтра утром зайдешь к директору в учительскую.
А мне Хитрая Лисица поставил двойку.
Так и получилось, что в незнакомом лесу, на берегу неизвестной реки, я заблудился. Будешь знать теперь азимут, товарищ Соколиный Глаз!
Пробовал я разобраться в своем местонахождении по книге Н. Г. Эверест‑Казбекова «Ориентирование на незнакомой местности», но она была так написана, что по ней и на знакомой‑то местности в два счета заблудишься.
Я взял бумагу, положил на нее компас и стал на память вычерчивать схему маршрута, как учил Сергей Николаевич. Хорошо еще, что я знал, как это делать. Потом набросал план окружающей местности.
Прибежал Димка и сказал, что вверх по течению реки ничего нет, а есть только дорога. Она выходит к речке, но мост унесло водой, и машины на ту сторону переправляются вброд немного выше.
– А куда идет дорога на той стороне?
– Идет вдоль речки, вон за теми кустами.
Я бросил в воду сухую палку и проследил за ней взглядом.
– Ага! Теперь все понятно.
Но ничего понятного не было, и я сказал эти слова только для того, чтобы укрепить у подчиненных веру в своего командира.
Я нанес на схему сведения, полученные от разведчика, и у меня получился довольно точный рисунок.
Дело оборачивалось плохо: мы опять вышли к той же дороге, здесь в любую минуту нас могли увидеть родители.
Мы пообедали и стали думать, как быть. Тут я вспомнил про хитрости краснокожих и приказал ребятам переодеться в чистое платье, потом взял нашу грязную одежду и отнес на берег речки. Там я положил все аккуратно на песочек, как делают люди, собираясь купаться.
– Теперь искать нас уж не будут! – сказал я. – Подумают, что утонули.
На табличке, где раньше стоял мост, я прочитал: «Река Выжига». Значит, Зверюга была где‑то дальше, и нам следовало переправиться сначала через Выжигу, но она была быстрая, глубокая и холодная. Я думаю, на дне реки был донный лед, какой пришлось однажды наблюдать Лон Мак‑Файну и Ситке Чарли, когда они плыли через пороги ниже Форта Доверия. Я рассказал об этом Димке, он не поверил. Беттлз тоже не верил Лон Мак‑Файну, а оказалось – факт.
О переправе без лодки нечего было и думать. Мы обшарили все кусты вдоль речки, но лодки не нашли. Тогда решили соорудить плот. Набрали на берегу плавника, подровняли концы, обрубили сучья, чтобы бревна лежали плотнее друг к другу, и связали их кусками троса. Мой заместитель по технической части, прищурившись, оглядел наше сооружение со всех сторон:
– Правильный плот!
– Ничего себе! – сдержанно отозвался Левка.
Обстругав три гладких шеста для управления, приступили к погрузке. Это оказалось нелегким делом, и мы здорово вымокли, пока взгромоздили на плот Золотую Колесницу Счастья.
Мне вспомнилась при этом одна сводка Совинформбюро, где говорилось, как наши артиллеристы, прижатые фашистами к реке, не захотели оставлять врагу оружие, перенесли его на плечах на плот и переправили к своей части. Вот так же, как мы, наверно, барахтались, бедняги, у берега в воде и все не могли угодить колесами пушки на плот. Мы‑то что? А они делали это под огнем!
– Полный вперед! – скомандовал я, как только увидел, что все собрались на борту.
– Дзинь! Дзинь! Дзинь! – зазвенел Левка. Он изображал машинный телеграф.
– Вира! – заорал зачем‑то Димка.
– Майна! – отдал я команду. – Так держать!
– Есть так держать! – вскричали вместе Димка и Левка и оттолкнулись от берега. Нас сразу подхватило течением, начало вертеть, крутить и потащило совсем не туда, куда нам хотелось.
– Остолопы! Упирайтесь шестами в дно!
– Сам упрись, – огрызнулся Димка. – Нечего командовать! Давай работай!
Момент был критический, обижаться на непочтительный тон моего заместителя было некогда. Я налег на шест и чуть не слетел в воду: шест до дна не доставал!
Тогда мы стали грести. Но у нас была не лодка, а неуклюжий, неповоротливый плот. Он никак не хотел двигаться вперед, а бешено мчался туда, куда тащила река.
Наконец шесты коснулись дна, плот начал поддаваться управлению.
Нас сильно отнесло вниз, но мы все‑таки подплыли к каким‑то кустам, схватились за ветки и стали высматривать местечко, где можно было бы причалить.
Это не так просто, как, может быть, думают некоторые. Попробуй‑ка, пристань к берегу, когда вода быстрая, а сучья хватают тебя за пиджак, штаны, хлещут, что есть силы, по лицу, в грудь и бока так, что только держись.
– Полундра! – вскричал Димка, и мы легли на плот, потому что нас затащило под такие густые, нависшие над водой кусты, где и неба не видно.
Шесты упали в воду, их унесло течением. Река под плотом пенилась и шумела, он кренился и вся время норовил уйти одним краем под воду.
– Давайте выбираться на берег!
– А как? – спросили Левка и Димка.
На такой вопрос, пожалуй, не ответил бы и Ситка Чарли.
Я пробовал одной ногой достать дно – не достал, а только зачерпнул полный мокасин холодной воды.
Но вылезать все же надо было!
Мы разобрали все снаряжение. Распределили поровну по рюкзакам и приготовились отдавать концы.
Жалко было оставлять Колесницу, но пришлось. Чтобы замести следы, мы столкнули ее с плота, и наша Золотая Колесница Счастья навсегда погрузилась в речную пучину. Раму для хижины мы бросили туда же. Но ящичек с голубем взяли.
– А теперь – за мной! – скомандовал я, опускаясь в ледяную воду.
Оказалось не так уж глубоко: мне – по грудь, Левке – по горло.
Целый, наверно, час или больше выбирались мы из проклятых зарослей ивы на берегу, переплетенных и так и сяк колючим кустарником. Левка и Мурка уже скулить стали и все норовили сесть отдохнуть. Но я гнал всех вперед, чтобы уйти поскорее от Выжиги, где нас могли отыскать.
Наконец у дороги, о которой говорил Димка, мы сели так, как принято сидеть у индейцев и пограничников, – чтобы нам было видно все, а нас не видел никто.
– Как думаешь, Дубленая Кожа, не пора ли нам поскорее оторваться от наших преследователей?
– Ты сказал мудрое слово, Молокоед, – кратко, по‑индейски, ответил Димка.
– Я думаю, Дубленая Кожа, нам надо попытаться сесть в попутную машину.
– Правильно! – закричал Левка, который никак не мог понять того, что мужчину украшают не крикливость и суета, а сдержанность, спокойствие и неторопливая речь. Это понимали еще краснокожие Фенимора Купера.
Машину пришлось ждать недолго. Со стороны реки мчался грузовик с пустым кузовом. Я выскочил на дорогу и поднял руку. Шофер сказал, что может подвезти нас только до Черных Скал, а к Золотой Долине придется идти пешком километров десять с гаком. Мы все же забрались в кузов.
Скоро дорога повернула от реки, и мы въехали в село Березовку. Я постучал в кабину и, попросив шофера задержаться на минутку у сельсовета, пошел сообщить председателю о нашем ночном приключении, о том, что где‑то поблизости бродит сейчас враг. Председатель переспросил насчет фамилии, которая значилась в паспорте фрица.
– Странно! От нас недалеко действительно живет лесник. Фамилия его Соколов. Но он человек вне подозрений.
– Как вы не понимаете? Фриц потому и взял паспорт на имя Соколова, что Соколов – хороший человек.
Председатель успокоил меня, обещал принять меры и дать знать куда следует…
От Березовки машина помчалась прямо на север. Мы были мокрые, ветер прохватывал нас насквозь. Я достал кальцекс и дал по две таблетки каждому, чтобы не заболеть гриппом. Когда мы доехали до Черных Скал, шофер показал нам едва заметную тропинку, которая должна была привести трех мужественных и отважных к Зверюге.
– Не мешало бы погреться, Молокоед, – сказал Димка, как только мы очутились в лесу.
– Хорошая ходьба греет лучше огня, – ответил я. Думаю, сам Чингачгук одобрил бы краткую мудрость этих слов. – Нам некогда рассиживаться у костра, Дубленая Кожа. Уже вечереет, а до Зверюги еще далеко.
Левка хотел поднять ропот, но я напомнил ему про съеденную землю, и он покорно поплелся за нами.
Нести груз на плечах становилось все тяжелее. Я попробовал устроить лямки так, чтобы они сходились на лбу, как это делают индейские женщины, но у меня ничего не получилось. Тут я впервые пожалел о том, что мы не подумали обзавестись своими скво.
– Я отдал бы половину золотого песка, причитающегося на мою долю, за хорошую скво…
– Еще чего! – забормотал Левка. – Очень нам нужна твоя скво!
Мы с Димкой переглянулись! Все‑таки плохо осваивает Большое Ухо мудрость Тропы. Как же можно не знать, зачем нужна в пути скво таким золотоискателям, как мы!
– Слушай, Федор Большое Ухо! Когда мы вернемся домой, прежде всего достань Джека Лондона и почитай «Белое безмолвие». Узнаешь, какой клад для индейца скво: она разжигает мужу костер, готовит пищу, кормит собак, гребет за него на лодке и прокладывает путь собакам.
– Что ты ему рассказываешь, молокососу, – засмеялся Димка. – Разве этот чечако поймет что‑нибудь?
Левка бросился на Димку с кулаками, но я разнял их и сказал, что так эти дела не делаются. Когда один из золотоискателей обвиняет другого во лжи, то они идут драться к проруби, и первый удар в таких случаях должен делать тот, кого обвинили. А все остальные смотрят, чтобы все было по правилам.
– А почему драться надо обязательно у проруби? – спросил Левка, не знакомый с правилами полярной дуэли.
– Затем, чтобы подранок не убежал. Как упал в воду – так и конец.
– А! Это хорошо! – сказал Левка, пылавший жаждой мести.
Димка тоже согласился. Мы решили, что они будут драться над обрывом Зверюги, а я буду смотреть, чтобы соблюдались правила.
Начинало темнеть, а мы все еще шли по Тропе. Левка поминутно ворчал и отставал.
– Вот что делает с человеком жирок, – ехидно заметил Димка.
– Да, Федор Большое Ухо, у тебя на костях слишком много жира и мяса. Таким, как ты, тяжело выносить длинную дорогу.
– Еще посмотрим, кто ее легче вынесет: я или этот долговязый, – кивнул на Димку Федор Большое Ухо. – Тоже мне – Быстроногий Олень!
Внизу появилась река. Она огибала большую голую скалу и терялась за ней.
– Ура! – закричали мы и бегом пустились в заветную Золотую Долину.
«Перед нами открылась…» – начал бы описывать Майн Рид. Но не бойтесь, я этого не сделаю: не выношу длинных описаний! Кстати, перед нами ничего и не открылось, потому что уже совсем стемнело. Да осматривать пейзаж и не особенно хотелось: мы устали, продрогли, как собаки, и просто свернули у скалы влево, высматривая местечко, где можно было бы заночевать. И тут нам повезло. Недалеко от берега мы увидели одинокую хижину. Вошли – темно, никого нет. А по законам северного гостеприимства человек может занять в пути любую хижину, кто бы ее ни построил. Ведь было же так: приехал однажды Мэйлмут Кид домой, а жилье уже занято, и его, хозяина, в собственной хижине приветствовали, как гостя.
– Это номер! – воскликнул Димка, когда мы вошли в убогое жилище. – А чем же костер разводить? Ведь спички у нас все размокли!
Левка молчал, было слышно, как он стучал зубами от холода.
– Ты, наверное, забыл, Дубленая Кожа, что Молокоед недаром считает себя учеником Ситки Чарли. У Ситки Чарли, когда он вставал на Тропу, всегда находились драгоценные спички и кусочки сухой бересты. Вот они, пожалуйста!
Я снял шапку и достал оттуда спички и бересту, которые упаковал еще дома в промасленную бумагу.
Крики дикого восторга огласили хижину. Левка сразу вспомнил, что он интендант, и побежал за дровами.
Мы открыли дверь и развели костер прямо на земляном полу. Из темноты выступили черные, уже подгнивающие стены, развалившаяся печка в углу и низкие нары, на которых лежали сгнившее сено и высохшие березовые ветки. Было очевидно, что здесь давно никто не обитал.
Мы натаскали свежих еловых веток, расстелили их на полу у костра, и в нашей хижине, хотя и было дымно, сразу сделалось тепло. Через полчаса мы уже спали, как мертвые.
– Правильная хижина! – бормотал сквозь сон Димка.
Ему никто не отвечал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
НА БЕРЕГУ ЗВЕРЮГИ. «АГА, СУДАРЫНЯ ЖИЛА!» ДУЭЛЬ НАД ОБРЫВОМ. ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА. ПОД УГРОЗОЙ ГОЛОДНОЙ СМЕРТИ

Когда мы проснулись, солнце уже шло по своей Золотой Тропе. Мы выскочили из хижины и побежали к реке умываться.
Но берег был обрывистый, нам пришлось пройти вниз по течению не один десяток метров, прежде чем удалось спуститься к воде.
– Осторожнее! – вскричал Димка, когда Левка собрался спуститься на край берега.
В ту же секунду огромная глыба глинистой почвы с шумом обрушилась почти у нас под ногами. Не сделай Димка своего предупреждения, наш Федор Большое Ухо барахтался бы теперь, как щенок, в стремительном желтом потоке, и вряд ли мы смогли бы его спасти.
Мы невольно попятились от реки. Вода с такой силой ударялась о берег, что он обрушивался у нас на глазах. На той стороне, прямо из воды, поднимались голые скалы, напоминавшие мне ущелье реки Сакраменто, через которое Малыш Джерри гонял по канату подвесную тележку. Но если бы протянуть канат над Зверюгой, пожалуй, Малыш не рискнул бы по нему прокатиться.
«Этот каньон, – подумал я, – не уступит знаменитому Большому Каньону в Калифорнии на реке Колорадо».
Снега в Золотой Долине уже не было. С гор мчались, стуча камнями, мутные потоки, а с утесов на той стороне низвергались водопады. Река так вздулась, что на нее страшно было смотреть. Огромные темные воронки с шумом ходили по желтой воде. Вырванные с корнем деревья ныряли в бурной пучине, как легкие пробковые поплавки.
– Теперь понятно, почему тут гибли экспедиции, – сказал я. – Не река – настоящая Зверюга!
– Правильная река, – подтвердил Димка.
Я представил в этой стремнине плот, на котором мы переправлялись через Выжигу, и меня пробрала дрожь.
– Мы‑то ведь в реку не полезем, Молокоед? – опасливо спросил Левка.
– Не знаю. Может случиться и так, что придется переправиться на тот берег.
– На плоту?
– Может, и на плоту.
– Нет, лучше вы переправляйтесь, а когда будете тонуть, я брошу вам трос.
Вот чечако! И зачем только мы его с собой взяли?
Прежде чем начинать поиски золота, надо было плотнее позавтракать, но хлеба уже не было, мяса оставалось на один раз, и это вынуждало подзадуматься.
– Ничего, – сказал я. – Никто из тех, о ком писал Джек Лондон, не брал с собой на Тропу хлеб. Золотоискатели пекли пресные лепешки из муки. А мука у нас пока есть.
Дело это было для меня новое, но не боги лепешки пекут! Я развел тесто, посолил его, смазал сковородку маргарином и, когда она раскалилась и заворчала, стал бросать на нее тесто по три ложки сразу, отдельными блинами, чтобы можно было есть всем троим одновременно. Получилось хорошо: и не подумаешь, что я никогда не стряпал!
– Правильные лепешки! – похвалил мою стряпню Димка. – Ничего вкуснее в жизни не едал!
Пока я ходил вдоль берега, соображая, где нам сделать первую промывку, Димка стал наводить порядок в хижине. Он притащил с берега выброшенную рекой доску и, ловко примостив ее на двух парах колышков, сделал невысокий стол. Потом отыскал три больших плоских камня и расставил их вокруг стола вместо стульев. В стену набил гвоздей и развесил на них одежду и снаряжение. При этом он деловито прищуривал левый глаз и прикладывался им то к доске, то к колышку, то к гвоздю, проверял, чтобы все у него было сделано правильно и точно.
– Что ты все прицеливаешься? – рассмеялся Левка, когда Димка, закрыв левый глаз, держал против себя на вытянутой руке сковородку. – Из сковородки, что ль, стрельнуть собираешься.
– Не понимаешь ничего, так молчи! – ответил Димка и стал выпрямлять дно сковородки на камне.
Мне очень нравилась эта Димкина привычка прицеливаться к каждой вещи прищуренным глазом, и я иногда невольно начинал проверять прямизну карандаша, ложки или чего‑нибудь другого, что попадало в руки. Так я сделал и теперь: прибил портрет Джека Лондона на стену прямо против двери и прищурился – правильно ли?
«Друг всех смелых и отважных» смотрел, полуобернувшись, куда‑то влево, и по его сильному лицу с массивным подбородком и упрямыми глазами видно было, что он думает о Мэйлмуте Киде, Ситке Чарли и других отважных и смелых, вроде нас.
Мы вышли с Димкой из хижины и направились вверх по течению Зверюги, туда, куда показывал нам глазами Джек Лондон, а Федора Большое Ухо оставили сторожить лагерь от волков и злоумышленников.
Дядя Паша правильно рассказывал о Золотой Долине: здесь не было ни одного ровного места, все какие‑то ямы и буераки, поросшие травой и молодыми березками. Похоже, здесь когда‑то давно уже побывали люди, и не один золотоискатель, вроде нас, с замиранием сердца смотрел на дно своего лотка или сковородки.
– Давай попробуем, копнем! – предложил Димка.
Мы спустились в одну яму и, счистив дерн, набрали в лоток и сковородку несколько лопаток желтой глинистой земли. Потом побежали к реке и начали промывать землю – Димка в лотке, я – в сковородке. После промывки остались только мелкие камешки и какая‑то глиняная штучка, похожая на кукиш.
Мы брали пробы и у самой воды, и повыше ям, но все напрасно.

Димка не выдержал:
– Так дело не пойдет, Молокоед. Надо искать золото как‑то по‑другому. А у нас с тобой получается мартышкин труд.
– Ты прав, Дубленая Кожа. Надо найти сначала способ, а потом уже искать золото.
Я стал вспоминать все, что написал по этому поводу Джек Лондон, и любимый писатель не подвел меня и теперь. У него очень хорошо описано, как один человек, по имени Билл, искал в Золотом Каньоне жилу. Он был, наверно, очень хитрый, этот Билл, и нашел жилу очень просто. Выбрал у реки ровный зеленый холм и принялся вдоль его подножия копать ямки. Из каждой ямки он брал пробу и считал, сколько каждая ямка дала ему золотинок. Получилась интересная вещь. Когда Билл брал пробы из ямок вниз по ручью, золотинок становилось все меньше и меньше, и они исчезли наконец совсем. Тогда Билл повернул вверх по ручью, и золотинок в каждой ямке стало попадаться все больше и больше, а потом опять меньше, пока Билл не дошел до такого места, где уже ничего не было, кроме глиняных кукишей, вроде нашего.
«Ага, Сударыня Жила! – сказал тогда Билл. – Теперь‑то я до тебя доберусь!»
Он вернулся к яме, из которой добыл больше всего золотинок, встал против нее лицом к холму, провел по нему воображаемую линию и как бы опустил от вершины холма перпендикуляр к своим ямкам. «Где‑то там наверху, у конца перпендикуляра, – подумал этот хитрец, – должна быть жила». И стал копать второй ряд ямок, потом третий и так далее.
Чтобы Димке был более понятен способ Билла, я нарисовал ему на песке рисунок.
Короче говоря, у Билла получился равнобедренный треугольник, и в его вершине он докопался до жилы, где золота было больше, чем кварца.
– Так это же очень просто!
Мы пошли вдоль ручья, нашли хорошенький холм и стали копать вдоль его подножия ямки. Плохо только то, что ни одной золотиночки в ямках не было.
Стали копать второй ряд, потом третий. Ряды ямок у нас тоже, как и у Билла, становились кверху короче, и я сказал:
– Получается треугольник. Ну, Сударыня Жила… Теперь‑то мы до тебя доберемся!
Но Димка вдруг бросил работу; зажмурил левый глаз и стал проверять прямизну черенка у лопаты.
– Знаешь что, Молокоед! У нашего треугольника обе стороны будут равными и углы при основании будут равны. Но клянусь тебе перпендикуляром, что в вершине угла «С» никакой жилы не будет.
Я и сам уже думал, что раз признаков золота в ямках нет, то и жилы на холме нет, но не хотел сознаваться в этом Димке.
– Тогда знаешь что, Дубленая Кожа! Пойдем сначала чем‑нибудь подкрепимся и двинемся вниз по реке.
– Правильное слово, Молокоед! Позавтракаем и снимемся с бивуака.
Когда мы вернулись в хижину, наш интендант сидел у костра, пек в золе лепешки и тут же ел. Рядом с ним лежал почти пустой мешочек из‑под муки.
– Ты что же, Левка, неужели все съел? – побагровев, возмутился я.
– Как все? – спокойно ответил этот ничтожный снабженец. – Не все. Еще соль осталась!
Вот свинья, а? Обрек нас своим обжорством на голодную смерть да еще и шуточками занимается! Интересно, что бы с ним сделали на Клондайке, если б он там у кого‑нибудь муку съел?
Димка снова хотел броситься на Левку, но я сказал, что если уж им так хочется драться, пусть идут на обрыв и дерутся по всем правилам.
– Пошли! – махнул рукой Димка. – Идем! Думаешь, испугался?
Я поставил обоих противников над обрывом и дал в руки палки одинаковой величины:
– Представьте себе, что у вас в руках шпаги. Вы можете ими делать друг другу колотые, рваные и рубленые раны; кому какие больше по душе. Дуэль заканчивается, если кто‑нибудь упадет в воду и пойдет ко дну. Тогда я беру трос, делаю петлю и любого оставшегося в живых вздергиваю на первом же дереве.
Я сказал это для того, чтобы отбить у ребят охоту драться. Мэйлмут Кид уже проделал однажды такую штуку с Беттлзом и Лон Мак‑Файном, которые хотели затеять дуэль на краю проруби. Беттлз и Лон увидели, что им нет никакого расчета драться, коли оба отправятся на тот свет, и разошлись.
Но Димка и Левка до того рассвирепели, что не испугались и моего троса.
Дубленая Кожа встал в боевую позицию и первым, как положено по правилам, нанес Федору Большое Ухо колотый удар в живот. Но Левка никогда не знал никаких правил: он не стал наносить Димке ни колотых, ни рваных, ни рубленых ран, а треснул его палкой с левой руки!.. Димка так и полетел в воду.
Мне, вместо того чтобы вешать Большое Ухо, пришлось бросать конец троса Дубленой Коже и вытаскивать его.
Мы едва выволокли Димку: он стал совсем длинный и очень тяжелый. Его пепельные волосы потемнели и залепили все лицо, а веснушки и глаза почернели: не то от холода, не то от того, что Димка совсем озверел от злости на Левку. Утопленник лежал на берегу, не шевелился, не говорил, а только плевался водой.
– Давай будем делать ему искусственное дыхание, – предложил Левка.
И не успел я ответить, как он перевернул Димку лицом к земле, положил животом себе на колено и что есть силы стал давить ниже спины.
Дубленая Кожа сразу ожил. Он вскочил на ноги, и, обдавая Левку искрами бешенства, бросился на него с кулаками.
– Ты, что, очумел? – отмахивался Левка. – Я же по инструкции действую… Вот… Здесь сказано, как делать искусственное дыхание.
Левка отбежал на несколько шагов от буйного утопленника и, вынув из кармана книжечку, помахал «Инструкцией общества спасения на водах с шестью картинками».
Димка сел на землю, и его стало рвать.
– Вот видишь, а еще дерешься, – назидательно говорил Левка. – Ведь помогло, а? Помогло?
Когда Димке полегчало, я стал его отчитывать:
– Что же ты сразу свалился?! Разве ты не помнишь, как дрались Печорин и Грушницкий? Как только Грушницкий выстрелил, Печорин сразу сделал вперед три шага, чтобы не свалиться в пропасть.
– Да, Грушницкий был правильный боец, а это же Федя! Разве он понимает что‑нибудь в дуэлях?
И, верно, если бы Печорина трахнуть так палкой, он, пожалуй, сразу слетел бы в пропасть, и не было бы тогда никакого «Героя нашего времени», потому что Лермонтову не о ком было бы писать.
Я предложил противникам подать друг другу руки, и они, правда неохотно, помирились…
Зато потом мы чуть не умерли со смеху. Вот была дуэль! Такого удара, какой нанес Димке Федор Большое Ухо, пожалуй, не сумел бы сделать ни один из трех мушкетеров.
Смех – смехом, а есть было нечего, и нам, как и многим другим, вставшим на Тропу, стала грозить голодная смерть. Я перемерил чашкой остатки муки – всего четыре чашки! О лепешках теперь нечего и мечтать.
– А если подмешать в муку тертой сосновой коры? – предложил Димка. – Наши предки во время голода, говорят, из тертой коры даже пироги пекли.
– Ну вот еще! – проворчал Левка. – Лучше мы будем есть акриды и дикий мед. – И принялся рассказать, что жил когда‑то один пророк, который очутился в пустыне совсем без еды. И, представьте, не умер от голода, а прожил там, как король, и даже поправился на три килограмма. Чудак, оказалось, питался только акридами, то есть саранчой, и диким медом.
– Если хотите знать, – заключил Левка, – саранча и дикий мед – самая святая пища.
– Ты эти бабушкины сказки брось! – рассердился Димка. – Святая пища! Я предлагаю разделить остаток муки на троих и готовить каждому отдельно.
– Это не дело, Дубленая Кожа! Мы не хищники с Клондайка, чтобы рвать друг другу глотки из‑за лишнего куска. Делить ничего не будем: все у нас должно быть общее. Из этой муки будем пока варить похлебку, а там что‑нибудь придумаем.
Я успокаивал ребят, а сам едва держался на ногах. С самого утра меня знобило, болела голова, но я крепился, сколько мог. Теперь мне стало совсем нехорошо, и я вынужден был лечь на нашу постель.
– Мне что‑то нездоровится, Дубленая Кожа, – сказал я, кутаясь в одеяло и стуча зубами от озноба. – Дай мне аспирину из аптечки да подбрось дров в костер.
Димка разжег посредине хижины такой огонь, что казалось, все вокруг сейчас вспыхнет, а я не мог согреться. Меня трясло все сильнее, и я почти не в состоянии был говорить.
– Ты, наверное, простыл вчера на Выжиге, – сказал Димка, – и теперь у тебя грипп.
Но я‑то знал, что это не грипп. У меня началась золотая лихорадка.
Я поманил глазами Димку и, когда он наклонился надо мной, высказал ему свою последнюю волю:
– Мое дело плохо, Дубленая Кожа, и, может быть, ты слышишь мои последние слова. Слушай же внимательно. Ты был мне хорошим другом, Дубленая Кожа… Помнишь, как я срезался по арифметике и тебе дали записку, чтобы ты отнес ее моей матери? Ты ее не отдал маме, а выбросил, чтобы скрыть все следы. И часто ты выручал меня, потому что всегда был настоящим другом. А теперь моя песенка спета, Дубленая Кожа.
Мне стало так жаль себя, что горло у меня перехватило и стало стыдно перед товарищами за свою слабость. Я вспомнил, как разговаривал в свой предсмертный час Мэйсон с Мэйлмутом Кидом, и продолжал:
– И напрасно ты говоришь мне о гриппе, Дубленая Кожа, меня не обманешь. У меня – золотая лихорадка. И вы около меня не задерживайтесь… Это ни к чему, а вам надо идти искать золото. Это ваш долг… Вы не имеете права жертвовать им ради меня. Помните, что танки для Красной Армии дороже Молокоеда.
Димка начал что‑то говорить, но у меня в глазах пошли зеленые и красные круги, и я ничего не услышал.
Когда я очнулся, Димка с Левкой все еще сидели на нарах и смотрели на меня.
У Левки на глазах были слезы, и он всхлипывал, совсем как маленький.
– Ты что плачешь, Левка? – спросил я и сам удивился тому, что у меня появился голос. – Мне уже лучше, и скоро я встану вместе с вами на Тропу.
Ребята дали мне еще аспирину, потом согрели кофе. Левка сам сбегал с кружкой в речку и плеснул холодной воды в котелок, чтобы осела гуща.
– Я же вам приказал, чтобы вы оставили меня здесь и уходили…
– Нет, Молокоед, – возразил Димка, – это было бы не по‑товарищески. Ведь мы советские люди, а не сыны волка из Калифорнии или с Аляски.
– Но я же вам приказал, и вы должны были выполнить приказ командира.
– Приказ, конечно, есть приказ. Но не забывай, Молокоед, советские бойцы не бросают командиров на поле боя.
Димкины слова мне понравились. Я бы тоже никогда не бросил Димку или Левку одного умирать в чьей‑то хижине.
Весь день ребята так и просидели около меня. Левка, хотя и обжора, не позволил Димке даже прикоснуться к муке:
– Это – Молокоеду! Мы здоровые, а его надо поддержать.
И они легли спать голодные.
Утром мне стало лучше. Я попросил Левку достать книгу профессора Жвачкина «Полезные и вредные растения» и пойти в лес организовать что‑нибудь для обеда.
Пока Большое Ухо бродил по лесу, мы развели костер и поставили на огонь мучную похлебку. Котелок уже кипел, а Левки все не было.
– Левка! – кричал Димка, и во всех концах долины протяжно стонало: «а‑а», «а‑а».
– Место, действительно, проклятое, – смеялся Димка. – Не то черти кругом засели, не то лешие.
Левка прибежал испуганный и, оглядываясь на лес, спросил шепотом:
– Вы слышали? Они как гайкались вон там, в лесу…
– Кто?
– Не знаю… Их много‑много… И чего они гайкали: ловили, что ль, кого?
– Тебя, труса, ловили, – расхохотались мы, и, чтобы наш интендант не боялся ходить в лес на заготовки, Димка крикнул, приставив ладони рупором ко рту: – Э‑ге‑ге‑гей!
– Е‑е‑ей, – откликнулись скалы на том берегу.
– Эй‑эй‑эй! – донеслось из леса.
А потом это «эй» послышалось уже где‑то совсем далеко.
– Вот так штука! – удивился Левка. – А я чуть от страха не умер. Бежал так, что почти все корешки растерял.
Книга профессора Жвачкина мало помогла нашему интенданту. Сырые древесные корни и свежая сосновая хвоя – вот и все, что он принес.
– А хвою зачем? – спросил я.
– Чтобы цингой не заболеть. Зелень, она, знаешь, полезная. Об этом и Жвачкин пишет.
– Вот мы тебя и будем хвоей кормить, – мрачно рассмеялся Димка. – Тебе ее сварить или в сыром виде есть будешь?
Левка выложил свои коренья.
– Вот это березовые, – говорил он. – Березка совсем молоденькая была. Вот это черемуховые. А это даже и сам не знаю, от какого дерева – не то ольха, не то еще что, но не должно быть, чтобы вредное.
Я выбросил всю эту «еду» и сказал:
– Придется питаться мокасинами и ремешками. На Клондайке, когда у людей еды не было, они всегда варили мокасины и ремни.
Мы искрошили на мелкие кусочки Муркин ошейник, отрезали по порядочному куску от своих мокасин и высыпали все это в мучной отвар.
А пока варился мокасиновый суп, я взял у Левки книгу профессора Жвачкина и стал читать.
Профессор писал, что к числу полезных растений относятся картофель, капуста, лук, редька, хрен, салат, морковь, а также большинство злаков, как‑то: пшеница, ячмень, рожь и другие. Но – тут же предупреждал он – и полезные растения могут стать в определенных условиях вредными. Так, например, картошка, если она сгнила, может стать вредной и, наоборот, если гнилую картошку перегнать на спирт, она будет полезной.
Я подумал: кто же издал это сочинение профессора Жвачкина? Посмотрел на обложку, а на ней написано: «Сельхозгиз». Вот здорово! Такой книги, действительно, недостает нашим колхозникам: только из нее они, наверно, узнают, что капуста, лук и пшеница – полезные растения.
– Посмотри, Молокоед, – сказал Левка, – может быть, уже сварилась собачья упряжь?
Ну разве можно так выражаться?
Я бросил на Левку уничтожающий взгляд и продолжал изучать труд профессора Жвачкина. Дальше профессор писал, что вредных растений, как таковых, вообще не существует (ешь что попало! – В. М. ), что вредными люди называют по невежеству своему такие растения, которые на самом деле очень полезны: например, белена, крушина, волчья ягода.
«Ну, – подумал я, – товарищ Жвачкин определенно белены объелся», – и кинул его «труд» в костер.
Мокасины и Муркин ошейник варились так долго, что мы не выдержали и стали есть их, макая в соль. Но мокасиновый суп пришлось вылить – от него за версту несло собакой.
Конечно, мокасины были не еда, но не мы первые, не мы последние. Питались же ими старожилы Клондайка, а мы чем хуже? Джек Лондон еще в 1899 году писал, что когда человек уезжает в дальние края, он должен забыть все старые привычки и обзавестись новыми. Если раньше ты ел мясо, привыкай есть сыромятную кожу. И чем скорее это сделаешь, тем лучше, – иначе тебе будет плохо.
Мы с Димкой ко всему привыкли, а вот Левка?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В ЛАГЕРЕ НАЗРЕВАЕТ БУНТ. «ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ДЛЯ ФРОНТА?» НЕПРИЯТНАЯ НАХОДКА. АКРИДЫ И ДИКИЙ МЕД. «ОН ПРЯЧЕТСЯ, ОТ НЕГО НЕ СПРЯЧЕШЬСЯ»

Нет, что бы ни говорил Джек Лондон про мокасины, а это – не еда. Может быть, из оленьей кожи похлебка и вкуснее бывает, но все равно, если варить мокасины без Мяса и сала, ерунда, наверно, получится. У нас, говорят, тоже был в царской армии солдат, который из топора щи варил. Но ведь к этому топору у него приварок был: картошка, крупа, мясо, лучок и другая петрушка. Если бы мне приварок, – я из наших мокасинов такой борщ сварил бы, какого тот солдат и не едал. Да приварка‑то у нас нет – вот в чем беда!
Мы все больше хотели есть, и в лагере стал назревать бунт. Сначала поссорились Левка с Димкой. Димка упрекнул Левку за то, что он наел живот на чужих лепешках, а Левка обозвал Димку долговязым ангелочком. Я хотел ребят помирить, но Левка ни с того ни с сего набросился на меня:
– А ты не суйся, Васька! Тоже мне, вождь нашелся! Завел куда‑то, а теперь что? «Золото! Танки покупать будем!» А где оно, твое золото?
– Искать надо! Ты думаешь, оно вот так сверху и лежит? Выбрал самородок покрупнее и пошел покупать танки?
Димка изобразил из себя вежливого продавца и начал перед Левкой кривляться:
– Вам прикажете КВ или Т‑34? Или, может, возьмете американского «Шермана»? Что? Берете КВ? Пожалуйста! По знакомству могу уступить вам очень хороший КВ: поражает огнем, а еще лучше давит гусеницами. Вам его завернуть? Погрузить? Или погоните своим ходом, товарищ Федор Большое Ухо?
И ни с того ни с сего Димка дал Левке подножку.
– Димка, ты что? – бросился я к нему. Он с досадой махнул рукой и пошел в лес.
Мы остались около хижины вдвоем. От голода настроение было паршивое, делать ничего не хотелось, и я предложил:
– Давай, Большое Ухо, сыграем в кости.
– В чьи? В твои, что ль? – огрызнулся Левка. Вот и попробуй иметь дело с таким бестолковым товарищем!
Я стал объяснять Левке, что кости – это такая игра, которой занимаются на Аляске все золотоискатели, а он перебил меня и сказал:
– Знаешь что, Васька, ты все эти кости оставь. Мне кажется, нам надо опять стать на Тропу, только пятками наперед.
– Это как, пятками наперед?
– Просто, плюнуть на все и пойти домой.
Ну что я мог ответить Левке! Вы думаете, я не понимал, какого свалял дурака, когда затеял весь этот поход в Золотую Долину? Думаете, не знал, что Зверюга – это не Юкон и что наш край – совсем не Аляска?
Все это я понял сразу же, как только нашел вместо золота глиняный кукиш и поел эти дурацкие вареные мокасины. Играть в Джека Лондона хорошо у нас во дворе, но не на берегу Зверюги, где нет ни одной живой души и где можно околеть с голоду. Мне не хотелось только признаваться во всем этом Левке. И, кроме того, я все еще, дурак, надеялся, что нам удастся найти здесь золото и помочь Красной Армии.
Вот почему на предложение Левки я ответил так:
– Нет, Федор Большое Ухо, о доме забудь думать. Пусть нам холодно и голодно, а золото мы должны найти! Не забывай, что идет война, а что ты сделал для фронта?
– Это правда! – вздохнул Левка. – Пока ничего не сделал.
И опять мы сидели у костра, сушили носки и жевали пестики.
Писатель на моем месте занялся бы сейчас природой. Раз герои сидят и ничего не делают – природу описывай!
Но, спрашивается, что в этой дыре описывать? Реку? Она все еще желтая от глины, и в ней не отражаются ни солнечные лучи, ни зеленокудрые деревья, а что же описывать, если ничего не отражается? И в облаках ничего интересного: ни причудливых очертаний, ни перламутровых краев, отливающих опаловым и бирюзовым, – сплошная муть. Особенно большие горы вокруг нас тоже не возвышаются, и орлы над ними не парят. Так что не только Майн Рид, сам Константин Паустовский не нашел бы чего описывать!
Если бы не наша универсальная собака… Мурка оказалась настолько универсальной, что пригодилась мне даже для сюжета.
Пока мы с Левкой сидели у костра, собака носилась стрелой вдоль берега, обнюхивала и осматривала кусты и камни, а иногда, опустив морду к самой земле и фыркая носом, ловила какой‑то, только ей понятный след и мчалась по нему, выделывая петли и восьмерки, в лес. После каждого такого поиска она торопливо возвращалась к нам и, высунув большой красный язык, смотрела на Левку, словно хотела спросить: «Что прикажешь сделать еще, господин мой, Федор Большое Ухо?»
– Скажешь, плохая собака? – молвил Левка, с гордостью взиравший на работу Мурки.
– Собака правильная, – повторил я любимое Димкино словцо.
– Ого, вот так правильная! – Левка вскочил на ноги.
К хижине мчалась сломя голову Мурка и несла что‑то в зубах. Левка бросился к ней и отнял… шарф. Отбиваясь от собаки, которая радостно взвизгивала и прыгала, подал мне находку.
Шарф оказался знакомым. Я стал вспоминать, где мог его видеть, и чуть не вскрикнул: такой шарф был у Белотелова! Да, вот такой же пестрый, с яркой золотой полосой посредине… Этой тряпкой он защищал свое горло в машине, которую я останавливал в лесу на пути в Золотую Долину.
Значит, Белотелов ехал сюда? А где он сейчас и что ему надо возле хижины?
Когда я объяснил Левке все про шарф, интендант даже побледнел от злости:
– Сейчас я узнаю, что делает здесь этот иуда! – и начал совать шарф в нос Мурке: – Ищи! Ищи!
Но собака не понимала приказа. Она, видно, думала, что хозяин хочет играть с ней, и стала прыгать, рычать, лаять и вытворять все те номера, какие приняты у хороших дворняжек.
– Тьфу, бестолочь! – обозлился Левка. – Только все равно – не будь я Федор Большое Ухо! – сведу с ним счеты.
Что уж хотел сделать со своим врагом Левка, не знаю, но неприятная находка здесь, в Золотой Долине, меня встревожила. Почему этот тип все время путается у нас в ногах? Что ему нужно здесь, где нет ни одной живой души?
Мне вспомнилось, какими глазами смотрел на меня Белотелов, когда я расспрашивал дядю Пашу о том, как попасть в Золотую Долину. Только теперь я понял, чем он еще поразил меня тогда: в его взгляде таился страх. Недаром Белотелов усмехнулся, когда на вопрос дяди Паши, не в Золотую ли Долину я собираюсь идти, я что‑то врал насчет спора… У Белотелова, видно, сразу отлегло от сердца, и он успокоился. Интересно, что подумал этот субъект, когда мы остановили машину в лесу?
И опять я отчетливо представил себе, как Белотелов кутается в шарф и поднимает воротник. Уж не хотел ли он, подобно страусу, спрятаться от меня?
Я настолько погрузился в размышления, что и не заметил, как поднялся от костра и зачем‑то побрел вверх по долине, невольно всматриваясь во все, на что прежде не обращал внимания.
Метрах в ста от хижины я набрел на широкую полосу глины, нанесенной с горы водным потоком. Она еще не затвердела, и я подумал, что каждый, кто вздумает пройти по долине, неизбежно оставит на этой желтой полосе свои следы. Во мне тотчас проснулась душа разведчика‑следопыта, и я направился вдоль глиняных наносов.
Около реки гладкая желтая поверхность была словно прострочена тонкими следами куликов, которые, видимо, играли здесь по ночам. Какой‑то небольшой зверек – ласка или, может быть, горностай, – с разбегу угодив в грязь, испуганно метался по глине, петлял, но скоро перебежал на ту сторону, оставив после себя тонкую двойную бороздку.

Мышь тоже, видно, хотела перебраться через неожиданную преграду и поплатилась за свою неосторожность жизнью: следы, вначале отчетливые и неглубокие, потом превратились в толстую бороздку – мышь угодила в жидкую глину и завязла. Там, где бороздка прерывалась, видны были глубокие ямки. Серое, с темными краями перо, лежавшее тут же, свидетельствовало о том, что увязшая мышь стала добычей вороны.
Вот еще какая‑то крупная птица оставила на вязкой поверхности отпечаток лапок и широкий росчерк больших крыльев…
А вот это уже интереснее! Ну, конечно, здесь бежала Мурка и волочила за собой шарф. След шел с той стороны наносов. Заинтригованный, я пошел по нему дальше к лесу и, несмотря на то, что был уже ко всему подготовлен, замер от непонятного страха, увидев на глине отпечатки… галош. Мне вспомнилась картинка из книги Даниэля Дефо, где Робинзон Крузо со вставшими от ужаса волосами смотрит на углубление от босой ноги в песке необитаемого острова.
Каким ужасным зрелищем может быть иногда след человека!
Я наклонился и стал рассматривать этот след.
Дерсу Узала и Соколиный Глаз уж, наверно, глядя на такой отпечаток, узнали бы все, вплоть до имени ступавшего здесь сегодня или вчера. Я же только мог сказать, что галоши были новые и принадлежали крупному мужчине.
Около самого леса, под нависшими ветвями деревьев, следы вели уже в обратную сторону, к выходу из Золотой Долины.
Я стал высматривать, нет ли где еще таких глинистых наносов, и увидел несколько желтых пятен вдоль лесной опушки. Как я и ожидал, на некоторых из них отпечаток галош сохранился.
Обратно человек все время шел под деревьями, иногда ветви нависали очень низко, и ему приходилось нагибаться, чтобы пройти под ними. А ведь достаточно было отступить влево, чтобы идти не пригибаясь. Значит, человек прятался в тени деревьев.
Но почему же он не прятался, когда спускался в долину?
Снова и снова я изучал следы, сравнивая их, и, наконец, все понял. Недаром все‑таки читал я романы про всяких следопытов!
Следы сюда появились раньше, а обратно – позже. Белотелов мог попасть в Золотую Долину только немногим раньше нас, то есть уже в темноте, когда его никто не мог видеть, и поэтому шел не прячась. Обратно он чуть не полз под деревьями, значит, возвращался вчера утром или днем и все время боялся, что его увидят. Ясно?
А отец еще ругал меня за любовь к приключенческим романам и говорил, что я читаю всякую дрянь! Вот тебе и дрянь!
Но что же за темные дела здесь у Белотелова, которые заставляют его прятаться и ползать на брюхе?
Мне хотелось поделиться поскорее своим открытием с ребятами, но их у хижины не было. Только спустя некоторое время я нашел в лесу Левку. Нашел за странным занятием: Левка выслеживал пчел.
Оказывается, в этот день в лесу появились пчелы. Они жадно набрасывались на каждый подснежник, и Большое Ухо собирался узнать, куда они уносят взяток, чтобы найти их гнездо и конфисковать мед.
Левка все‑таки твердо решил по примеру того пророка перейти на питание диким медом и акридами.
Он бродил за пчелой от цветка к цветку и ждал, когда она наберет на лапки цветочную пыльцу. Как только пчела взлетала, чтобы нести очередную ношу к себе домой, Левка бросался бежать за ней. Но из этого ничего не получалось: пчела моментально исчезала.
– Они летают, как пули, – жаловался Левка, – ни за что не догонишь.
Я проследил за полетом пчелы и улыбнулся:
– Это же очень просто, Большое Ухо. Не надо за ними бегать, а надо только смотреть, куда они летят.
Почти все пчелы улетали со своим грузом в одном направлении. Мы пошли в ту сторону и набрели на дерево, над которым пчелы вились и гудели.
Левка обрадовался, сел на землю и стал разуваться.
– Сейчас я вас накормлю медком, – приговаривал он. – Ты пробовал когда‑нибудь свежий мед? Объедение!
Я пытался отговорить Левку, убеждая, что у пчел с весны не может быть никакого меда, но Большое Ухо уверял, что они еще с осени делают большие запасы, и этого меда у них сейчас пуда два, не меньше.
Отыскав в лесу гнилушку, любитель дикого меда разжег ее:
– Это у меня будет дымокур.
Я остался внизу, а Левка полез с головешкой на дерево.
– Васька! – закричал он вдруг. – Здесь кто‑то колоду привязал…
А потом Большое Ухо начал шипеть, как рассерженный уж. С дерева упал дымокур, а за ним, ломая ветки, свалился и наш «пророк». Быстрее пули он исчез в чаще.
Пчелы накинулись на меня, и я тоже, забыв о командирском авторитете, бросился в кусты, оставляя на сучьях клочья одежды.
Пчелы до того разозлились, что потом Большое Ухо добирался ползком до злополучного дерева, где лежали ботинки.
– Хорошо бы попробовать медку, правда, Вася? – шептали все‑таки Левкины распухшие губы.
Меня же занимало другое. Кто мог привязать к дереву колоду? Не пчелы же ее туда тащили? Может, там оставили ее наши далекие предки, о которых в истории сказано, что они занимались охотой, рыбной ловлей и пчеловодством?
– А колода была старая или нет? – спросил я Левку.
– Не старая, и не новая! Но привязана недавно: мочальная веревка еще совсем желтая.
Выходит, Золотая Долина не так необитаема, как мы думали. Но не Белотелое же лазает здесь по деревьям и привязывает колоды!
Хотелось посоветоваться на этот счет с Димкой, но он куда‑то пропал и все не возвращался. Я уж начал всерьез беспокоиться. А Левка только усмехался…
Наконец Большое Ухо объявил, что Дубленая Кожа, наверно, пошел за… женщиной.
– Он еще утром говорил мне об этом! «Нам нужна скво, Большое Ухо, – сказал Димка, – и не будь я Дубленая Кожа, если не приведу ее сегодня же к нашему очагу».
«Не может быть, – подумал я, – чтобы Димка заигрался до того, что всерьез вообразил себя американцем на Аляске».
Но все оказалось действительно так. Часа через три Димка вернулся в хижину и, загнав с силой топор в березовую чурку, мрачно объявил:
– Если кому нужны жены – добывайте сами. Больше Дубленая Кожа на эти дела не пойдет.
После моих настоятельных расспросов Димка неохотно рассказал, как было дело.
Километрах в пяти или семи от нашего лагеря он встретил девчонку. Это была маленькая рыжая скво, которая занималась не совсем приличным для индейской женщины делом: собирала подснежники. Дубленая Кожа предложил ей пойти с ним. Она спросила: «Куда и зачем?» Он сказал, что нам нужна женщина. Она опять спросила: «Зачем?» – «Чтобы разжигать костер, варить пищу, кормить собак и грести, если нам вздумается плыть на лодке», – пояснил Димка. На это девчонка заявила, что она пока еще не дура, чтобы наниматься в батрачки. Димка разъяснил, что не в батрачки, а в жены. Она опять свое: «Таких жен нынче нет, чтобы их вместо батрачек держали». И пошла и пошла отчитывать Димку и обозвала его напоследок глупым дураком. Димка этого не стерпел и пригрозил, что все равно купит ее у вождя племени за палочку малинового чаю и стакан самосада.
– А если в вашем племени есть какой‑нибудь храбрый воин, который посмеет за вас вступиться, то передайте ему, чтобы он простился с родными и знакомыми, так как часы его сочтены. Один бледнолицый, по прозванию Дубленая Кожа, раскроит ему сегодня у костра череп вот этой секирой, – и Димка хлопнул ладонью по своему топору.
– Это уж не у тебя ли дубленая кожа? – рассмеялась ему прямо в лицо рыжая скво. – Подумаешь, какой храбрый! А я и не знала…
В общем, Димка вел себя так, как подобает по законам Аляски.
– Надо было все‑таки ее похитить, Дубленая Кожа!
Я подумал, что Димка сейчас расхохочется и скажет, что все это он придумал. Но он не смеялся, а совершенно серьезно спросил меня:
– А как их похищают?
– Очень просто. Хватаешь женщину в охапку левой рукой, закрываешь ей рот поцелуями, а правой рукой отстреливаешься от преследователей.
– Ты забываешь, Молокоед, что у меня не было ружья, – серьезно возразил Димка. – А потом она такая толстая – толще нашего интенданта, все равно бы не дотащить.
– А ты бы выбрал потоньше, – заметил Левка.
– Чего сам не идешь? – вспыхнул Дубленая Кожа. – Шел бы да и выбирал. Ты же интендант, а не я. Лежит у костра, пузо наедает…
И опять запахло дуэлью.
Я успокоил ребят и послал Левку поискать в лесу каких‑нибудь корешков, должны ведь все‑таки быть съедобные.
Через полчаса он появился в хижине с маленькой… скво. Она, оказывается, видела Димку и не ушла в свой вигвам, а стала выслеживать в лесу храброго воина по имени Дубленая Кожа.
– Заходи! – пригласил ее Левка. – Ты не бойся – это Васька с Димкой.

Я освободил свое место у огня, и она села на камень, как будто сидеть у костра для нее – самое привычное дело.
У девочки были маленькие зубы, синие глаза, вроде васильков, и вся голова была рыженькая и пушистая.
– Вы очень похожи на белку, – откровенно признался я.
– Не знаю, что это всем вздумалось называть меня на «вы». Этот, – кивнула она на Димку, – выкал, теперь ты…
Вот правильно отбрила!
И что это меня дернуло величать ее? Кому‑кому, а нам с Димкой в точности известно, что в Доусоне и других местах, где бывал Джек Лондон, женщине говорят «ты».
– А что вы здесь делаете? – спросила Белка.
– Мы ищем золото, – ответил важно Левка, хотя за разглашение тайны ему стоило отрезать язык.
– Золото? – удивилась и обрадовалась Белочка. – И только втроем, без взрослых? Возьмите меня к себе, а? Только я хожу в школу и буду прибегать к вам после уроков, ладно?
– Хорошо, Рыжая Белка, мы примем тебя, но при одном условии…
И когда она весело и удивленно раскрыла свои васильки, я добавил:
– Ты дашь нам клятву, что ни отцу, ни матери – никому! – не скажешь про нас и про то, чем мы здесь занимаемся.
– Ой, что ты, что ты! Да разве скажу? Разве можно говорить! Если узнают мама или папа, что я бегаю сюда, мне такое будет, что не обрадуешься.
– Это почему же? – спросил Димка.
Васильки стали большие‑большие. Девочка приставила палец к губам:
– Все говорят, будто здесь нехорошее место. Тут живет маленький старичок, который от всех прячется, а от него никак не спрячешься.
– Может, леший? – ехидно спросил Димка.
– Не веришь, да? – живо повернулась Белка.
Она дала «честное пионерское», что ее мать сама видела страшного старичка. Ее отец когда‑то тоже ходил в Золотую Долину с ружьем, чтобы поймать старичка, но где же его поймаешь, если он прячется, а сам всех видит.
– Сюда бы истребительный батальон, – сказал Левка. – От него бы он не спрятался.
Белка согласилась, что это было бы хорошо, но истребительного батальона здесь нет, и вообще Золотая Долина – такая глушь, где, наверно, и живут только разные старички.
Мне почему‑то стало страшно: я сразу вспомнил колоду с пчелами на сосне. Но, конечно, и виду не подал, что струсил.
– С нами ты не бойся, Рыжая Белка, – успокоил я девочку. – Мы не первый раз на Тропе и видали всяких старичков.
Она засмеялась и даже хлопнула в ладоши:
– Ой, какие вы смешные! Настоящие психи – мне даже нравится. Только один и есть тут нормальный…
Гостья кивнула на Левку.
Мне это показалось очень обидным, Димка тоже надулся.
– А почему ты зовешь меня Рыжей Белкой? – наклонив набок пушистую голову, девочка вопросительно смотрела на меня своими васильками. – Я – Нюрка.
– У нас такой обычай, – вмешался Левка, который уже начал воображать. – Всем нам присвоены особые имена: Васька – Молокоед, Димка – Дубленая Кожа, я – Федор Большое Ухо. Ну, а ты будешь Рыжая Белка. Белки у нас еще не было.
Девочка посидела немного у нашего костра и попрощалась, дав слово приходить.
– Вот тебе и скво! – ехидно сказал Левка.
Но я почему‑то подумал, что он загрустил после ухода Белки. Да и мне самому было жаль, что девочка так мало побыла в хижине и не осталась, чтобы разделить с нами суровую жизнь золотоискателей.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ПЛОХО, КОГДА НЕ ЗНАЕШЬ БОТАНИКИ… ДУБЛЕНАЯ КОЖА ДЕЙСТВУЕТ. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ О РАБОЧЕМ КЛАССЕ. НЕВИДИМЫЙ ПОЯВИЛСЯ. РАСКАЯНИЕ

Забота о еде отнимала теперь у нас все время. Мы уже не мыли золото, а только слонялись по лесу, чтобы изловить дичь, искали грибы и старые ягоды, но, кроме подснежников, в лесу ничего еще не было.
– Ты не помнишь, Дубленая Кожа, – спросил я, – подснежники относятся к съедобным или несъедобным растениям?
Но Димка знал ботанику не лучше меня. Этот предмет почему‑то нам не нравился. Учительница ботаники на первом же уроке принялась рассказывать про какой‑то вороний глаз, бородавчатый бересклет и еще про копытень, которых мы никогда не видывали.
Одна девочка подняла руку:
– Елена Николаевна, а этого копытеня есть можно?
– Смотри, не вздумай! – сказал на весь класс Димка. – Сразу в овечку превратишься.
Он намекнул на Иванушку из сказки, который напился из бараньего копытца и стал барашком. Все этот намек поняли и засмеялись. Одна учительница, видно, ничего не поняла. Она рассердилась и удалила Димку из класса, а заодно и меня, потому что я очень громко хохотал.
– Раз такое дело, – решил Димка, – не будем учить ботанику.
Так мы и сделали, дураки. А теперь как бы нам пригодилось знание ботаники! Очень бы пригодилось. Понадеялись вот на профессора Жвачкина, а он подвел.
Чем бы кончилась наша экспедиция, не знаю… Выручил Димка Кожедубов. Недаром я назначил его своим заместителем.
Димка предложил организовать рыбную ловлю в большом масштабе, чтобы насолить и навялить рыбы на весь сезон.
Большое Ухо опять отправился с Муркой в лес, а мы стали срезать на берегу в зарослях прямые ивовые прутья. Дубленая Кожа срубил несколько толстых черемуховых веток, согнул их кольцами и начал оплетать эти кольца прутьями ивы. У него получился конусообразный рыболовный снаряд – морда. Весь секрет тут состоял в том, что рыба в этот снаряд войти может, а выйти – нет.
Я помог Димке сплести еще две морды, и мы поставили их на колья в реку.
– А теперь попробуем изготовить еще кое‑что!
Димка достал из багажа рыбацкие принадлежности, смастерил несколько поводков с крючками и привязал их к обыкновенной сухой палке метра в полтора длиной. К одному концу палки прикрепил длинный и прочный шнур, а бечевку покороче привязал к другому концу. Получилась забавная снасть, какой я еще не встречал.
Но самое интересное началось, когда Дубленая Кожа опустил свою палку в воду: она поплыла против течения! Поплыла и стала забирать все дальше и дальше к середине реки.
Я ждал, когда шнур дрогнет, чтобы не пропустить момент подсечки.
– Ты смотри не на шнур, а на палку, – объяснил мне Димка.
И я стал смотреть на палку.
Вдруг она подпрыгнула одним концом и заплясала.
– Одна есть!
– Тащи! – закричал я. – Чего же не тащишь?
Но Димка не захотел вытаскивать снасть из‑за одной рыбы. Он подождал, когда клюнет еще, и только потом стал выбирать шнур.
На крючках оказались четыре рыбы: один голавль и три хариуса.
– Уже почти уха, – обрадовался я.
– Подожди, то ли еще будет! – пообещал Димка.

И верно, за короткое время он натаскал с полведра хорошей рыбы.
Я живо разжег костер, поставил котелок, и мы стали чистить рыбу для ухи. И вдруг к нам подбежал радостный Левка, таща в руках здоровенную живую птицу.
– Кого ты поймал, Левка?
– Не я поймал – моя универсальная собака отличилась!
Это был глухарь. Оказывается, Мурка подкралась к нему, схватила за шею и притащила хозяину.
– Сейчас я эту глухую тетерю освежую, а из шкуры сделаю чучело.
– Зачем нам чучело, если у нас есть Федор Большое Ухо? – рассмеялся Димка. – Вот ты – настоящее чучело. Разве глухаря обдирают? Его надо ощипать, а потом опалить…
– Что ты мне говоришь! – шумел Левка. – Я сам читал наставление насчет свежевания туш. Там сказано черным по белому: все надо обдирать, ни в коем случае не палить.
Димка все‑таки сделал по‑своему. Сначала он обварил глухаря кипятком, потом вырвал пух и, взяв птицу за шею и ноги, стал поворачивать над костром, чтобы опалить мелкий пушок.
– А потрошить буду я, – не отставал Левка.
– Попробуй!
Левка взял глухаря, отрубил ему голову и стал совать палец в горло.
– Сейчас вытащу сычуг, – рассуждал Большое Ухо, как будто собираясь показывать фокус…
– Эх ты, сычуг! – выхватил птицу Дубленая Кожа. – Сычуг бывает только у жвачных животных…
Он ловко выпотрошил глухаря, внутренности отдал собаке. Чистую, вымытую в реке тушку немного посолил и повесил на веревочке к потолку хижины.
Вот что значит уметь все делать! Мы с Левкой привыкли есть, что поднесет нам мама на тарелке, а Димка, оказывается, всегда помогал матери на кухне и научился готовить не хуже любого повара.
Хороший все‑таки Димка, и не Федору Большому Уху бы надо быть интендантом! Димка и уху‑то приготовил такую, какой я в жизни не едал. Сначала отварил в воде мелкую рыбу, потом все это процедил, и получился жирный бульон. В кипящий бульон бросил рыбу покрупнее: образовалась двойная уха, очень вкусная и питательная. Так что мы даже без хлеба очень хорошо наелись.
После обеда пошли посмотреть, не попалось ли что в морды. Одна была пустая, зато в двух других билось столько рыбы, что я боялся, как бы наши снаряды не разлетелись вдребезги.
Мы с Димкой возились с богатым уловом, а Левка тоже не зевал. Он взял у нас маленького голавлика, насадил его на жерлицу и забросил в речку. Скоро на приманку клюнула рыба, да такая большая, что Левка испугался, как бы не утащила его в воду.
– Помогите! – крикнул Большое Ухо.
Мы кинулись на помощь и выволокли на берег здоровенную щуку. Левка, как коршун, бросился к ней.
Теперь надо было весь улов завялить или засолить. Изобретательный Димка быстро нашел выход. Он сделал щель в крыше хижины и развесил несколько связок выпотрошенной и подсоленной рыбы. Потом разложил посреди избушки костер из сырых дров, захлопнул наглухо дверь:
– Завтра будем есть собственные изделия холодного копчения.
Остальную, более мелкую рыбу Димка тоже подсолил и развесил на лесках снаружи хижины.
– Это будет вяленая рыба. Чем плохо?
– Где ты научился?
– Чему?
– Ну вот рыбу вялить, и глухаря потрошить, и разные снаряды делать?
Оказалось, Димкин отец – рабочий, столяр и умеет делать все…
Сын рабочего тоже не ударил в грязь лицом.
Недаром у нас так много говорят про рабочий класс! Рабочий класс все умеет, всего добьется. И даже на необитаемом острове не растеряется.
Как‑то у меня еще до войны был такой разговор с папой.
– Ты кто? – спросил я его.
– Служащий.
– А почему не рабочий?
– Меня сами рабочие выдвинули. Пришлось служить…
– А кому ты служишь?
– Рабочему классу.
– Ну, если так, то еще ничего. Смотри только, служи как следует!
Служил папа хорошо, его даже орденом наградили, а все не то: служащий, а не рабочий!
Теперь я понял, почему Димка каждую вещь на глазок проверяет: старается подражать во всем отцу‑столяру.
И все‑таки Левка не доверил Димке щуку.
– Я из нее балык сделаю, – сказал Большое Ухо. – Такой балычок, что пальчики оближете.
Он сам выпотрошил свою добычу, вымыл и поволок на опушку, решив сделать коптильный завод. Найдя небольшой обрыв и выкопав в нем нишу глубиной в метр или полтора, как советовал Ф. Куницын – автор книги о ловле и хранении рыбы, Большое Ухо проделал вверху отверстие. Получилась печка с трубой. Левка для пробы развел огонь, присыпал его сырыми сосновыми ветками, а вход в печку забил хвоей и землей. Из трубы сразу повалил густой дым, и Левка крикнул:
– Пошла работа! Приходите через час щучий балык есть.
Мы с Димкой ушли снова вытряхивать рыбу из морд, а Левка остался на коптильном заводе с Муркой, которая не отходила от него теперь ни на шаг.
Рыбы в морды набилось невероятное множество, и Димка высказал предположение, что начался ход. Пожалуй, он был прав, потому что я тоже читал, будто рыба ранней весной становится совсем дурной и начинает метать икру.
– Жаль, здесь не водится кета, – сказал Дубленая Кожа. – Можно бы насолить вагон красной икры. Потому что икра для нас, золотоискателей, – продукт!
Неожиданно прибежал Левка, и мы уже по его встревоженному лицу поняли: что‑то произошло.
– Ребята! – зашептал он, хотя вокруг нас никого не было. – Тут кто‑то ходит…
Оказывается, Левка сидел около своего коптильного завода и думал, нельзя ли вместо щуки поймать такого же большого осетра. Вдруг Мурка заворчала и уставилась на березовые кусты. Левка тоже стал смотреть на них, но ничего не увидел. Мурка опять начала ворчать, и тогда Левка заметил, как из березняка поднялась чья‑то голова и опять исчезла. Он взял кусты под наблюдение и окончательно убедился, что в них скрывается человек.
– Мне что‑то жутко стало, – сказал Левка. – Наверно, это тот старичок, который сам прячется, а от него никуда не спрячешься. Вот, думаю, как пальнет сейчас из кустов… Я и убежал за вами, посоветоваться. Ловить его или…
– …или сделать вид, что пошел за дровами, – ухмыльнулся Димка.
Левка уже давно не выпучивал глаз, а тут опять начал выпучивать.
– Ладно, – говорю, – Левка, подожди шуметь. Посмотрим, что за тип прячется там у тебя в кустах.
– Только знаешь что, Молокоед, – предложил Левка, – зайдем не с этой стороны, а из лесу. Тогда он не увидит нас, а мы его будем видеть.
Мы сделали большой круг и вышли к коптильному заводу из чащи леса, И что, вы думаете, мы обнаружили? Около Левкиной печки копошился маленький сгорбленный человек и все время озирался вокруг. Он почему‑то копался в кучке земли, которую выбросил из ниши Левка, рассматривал ее, подносил горстями к глазам, потом бросал и опять начинал копаться. Под Димкиной ногой хрустнул сучок, маленький человечек так и вздрогнул весь: выпрямился и впился глазами в нашу сторону. Мы заметили, что все лицо его было покрыто седым грязным волосом, а на шею свисают длинные лохмы вроде гривы.
– Поп! – прошептал Димка.
«Нет, не поп, – подумал я. – Попы не надевают коротких пиджаков со светлыми пуговицами и не носят штанов».

А странный человек, словно почуяв, что за ним наблюдают, вдруг вскинул на плечо небольшой мешок и побежал, спотыкаясь, к тем кустам, из которых следил за Левкой.
– Ты оставайся здесь, Большое Ухо, – скомандовал я, – а мы с Дубленой Кожей пойдем за ним.
Где бежит эта обезьяна, мы хорошо видели по движению верхушек молодых березок. Маленький человек выскочил совсем недалеко от нас из березняка и, оглянувшись по сторонам, пошел вдоль леса вверх по течению реки. Мы шли по пригорку и старались не выпускать его из виду. И вдруг старичка не стало. Там, где он скрылся, не было ни кустов, ни оврагов, ни ямы, а он исчез.
– Вот так штука! – воскликнул Димка. – В Золотой Долине, оказывается, есть лешие.
С нашего пригорка мы обнаружить больше ничего не могли, а выйти на открытое место боялись, так как не хотели выдавать свое присутствие человеку, который сам прячется, а всех видит. Я начертил план и отметил, где исчез человек.
Мы обломали для заметки несколько веток на приземистой елке, из‑под которой наблюдали за старичком, и решили прийти на следующий день, вооружившись на всякий случай топором.
По пути к хижине повернули к высохшему потоку. Мне хотелось посмотреть следы. Уж не старичок ли оставил отпечатки на глине?
Но нет, его следы были значительно меньше, и ходил он не в галошах, а в сапогах с подковами. Одно только совпадало: старик шел к коптильному заводу тоже под деревьями, почти след в след с Белотеловым.
Левка нас уже ждал. В трубу на проволоке была опущена щука, и она уже коптилась. Теперь Левке не терпелось показать продукцию коптильного завода.
– Внимание, господа! – закричал он нам навстречу. – Приготовьте ножи, вилки и тарелки. Сейчас начнется дегустация балыка коптильных заводов Льва Гомзина.
Из трубы коптильного завода все еще валил дым. Закрываясь от него рукавом, Левка подошел к трубе, потянул вверх проволочку, и в тот же миг что‑то тяжелое шлепнулось в печь, а из трубы вылетел целый столб искр. Левка растерянно держал на проволоке здоровенную щучью голову – все, что осталось от балыка. Сам балык обрушился в огонь.
Левка быстро начал выбрасывать из топки угли, надеясь хоть что‑нибудь спасти. Но вместе с углями из печки полетели ошметки разварившегося щучьего мяса, прилипшего к дровам и углям и вымазанного в золе до такой степени, что дегустацию лучше всего было отложить.
– Господа! – ехидно провозгласил Димка. – Оближите пальчики и расходитесь по домам. Дегустация окончилась!
Мне даже жалко стало Левку. Он для чего‑то копался в углях, шмыгал носом, пыхтел, вытирал рукавом глаза, слезившиеся от едкого дыма, и наконец произнес:
– А правда, была большая щука? Как я ее под жабры взял, она подо мной и заплясала, как жеребец. Чего смеетесь? Ей‑богу, как жеребец! На конном дворе в «Главмыле» был такой же норовистый.
– Пошли, наездник, ужинать, – сказал Димка. – Я думаю, Молокоед, у нас найдется сегодня, чем покормить хозяина коптильных заводов.
Ужин получился и в самом деле шикарный. На первое была уха из хариусов, на второе – глухарь, на третье – довольно сладкий кофе. Не было, правда, хлеба, но едят же без хлеба алеуты, китайцы и многие другие народы! Да и вообще, если послушать врачей, хлеб есть вредно.
Наевшись, мы растянулись на еловых ветках и невольно подумали о том, что сейчас делается у нас дома.
– Теперь уже и искать перестали, – проговорил Димка. – Об одном, наверно, плачут, что трупов наших не нашли.
Я представил себе маму, – как она лежит на кровати, уткнув лицо в подушку, и как вздрагивают от рыданий ее плечи, – и впервые понял, в какое горе ее поверг. Ведь для нее‑то я уже мертвый! Меня охватило раскаяние. Вся затея с походом в Золотую Долину показалась глупой и преступной.
– Свиньи мы, вот что! – произнес я. – Сбежали, а матери теперь страдают.
– Ну и пусть, – не унывал Левка. – Теперь все страдают. Вон у Мироновых, когда Митю на фронте убили, так его мама знаешь как страдала? Водой отливали.
– Ну что ты врешь! – возмутился Димка. – Начнешь рассказывать о печальном, а у тебя все на смешное переходит.
– А что тут смешного? – удивился Левка. – Водой отливали, а ему смешно. Посмотрел бы я, как ты смеялся, если б на тебя два ведра холодной воды вылили.
– Эх, Федя! – возмутился Димка. – Я сам видел, как им похоронную принесли. Варвара Митрофановна, когда прочитала письмо, долго в окно смотрела, потом повернулась и говорит своему Ваньке: «Ну вот, Ваня, остались мы с тобой теперь одни‑одинешеньки». И сколько я у них сидел, она все Ваньку по голове гладила: вот и гладит, и гладит, а сама смотрит куда‑то далеко‑далеко, даже страшно мне стало.
– А после этого, – сказал я, – она пианино продала, буфет, шубу с собольим воротником – все хорошее, что у нее было, то и продала. А деньги в райком партии отнесла и просила купить на них танк и назвать его «Дмитрий Миронов». «Хочу, – оказала, – чтобы мой Митя и мертвый с врагом сражался».
– Да, правда, – подтвердил Димка. – Моей маме Миронова сама в очереди говорила: «Вот если бы мой Ванька был побольше, я бы его на фронт отвезла и сама бы в танк посадила и сказала: „Гони, Ваня! Дави их, чтобы ни один из этих гадов живой от нас не ушел“. Вот она как сказала, а ты говоришь – водой отливали.
– Может, и так, – согласился Левка. – Я разве спорю…
Но лучше бы уж он спорил! Его слова все‑таки отвлекали меня от тяжелых мыслей о доме. А теперь мне было совсем не по себе.
Хотелось поскорее успокоить маму, дать ей как‑то знать, что я вовсе не утонул, а жив и думаю о ней.
Мой взгляд нечаянно упал на клетку с голубем, и я сказал:
– Пожалуй, пора выпустить голубя.
– Но мы же еще ничего не нашли, – возразил Димка.
– Как ты не поймешь, Дубленая Кожа, такой простой вещи, – удивился я, – надо же дать знать Мишке Фриденсону, что мы живы и что Никита Сычев должен ждать моего сигнала.
Димка как‑то странно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Понял, должно быть, зачем я выпускаю голубя раньше времени. Как и я, видно, был не прочь дать знак о себе родителям.
Я написал Мишке письмо, через несколько минут голубь сделал прощальный круг над Золотой Долиной и помчался к своему хозяину.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ОПЯТЬ ЭТОТ СТАРИК! ПЕЩЕРА. ОН ТУТ! ПИСЬМО ГЕОЛОГА ОКУНЕВА. КЛЮЧ К ЗОЛОТУ

Рано утром залаяла Мурка. Я выскочил из хижины, и Мурка, ворча от злобы, бросилась вслед человеку, в котором я узнал вчерашнего старичка. Он убегал вдоль берега, вверх по течению, и все время воровато оглядывался.
Димка тоже проснулся, и мы помчались за маленьким стариком. Но, как и вчера, он внезапно исчез.
Кто этот человек? Что ему от нас надо? Почему он убегает? Куда прячется?
Эти вопросы мы на разные лады задавали друг другу и не находили на них ответа.
– Я все‑таки думаю, это – фашистский шпион! – сказал Димка.
– Шпион не шпион, а враг – это ясно. Изловим его, Димка, а?
Димка, конечно, согласился, и мы начали действовать.
Решили прежде всего обследовать место около коптильного завода, где копался старичок.
На желтой глинистой куче еще видны были следы пальцев – старик горстью брал глину отсюда. Тут же рядом, на перепрелых листьях, мы обнаружили землю, рассыпанную кружочком. Похоже было, что ее сыпали здесь во что‑то круглое, вроде ведра, а часть просыпали на листья мимо.
– Мешок! – вскричал Димка. – Ведь он же с мешком бежал!
Все это походило на правду. Но зачем, спрашивается, потребовалась старику земля? Может быть, он думал, что Левка нашел золото? Или точно знал, что там, где копает Левка, золото есть?
Димка сбегал за лотком и сковородкой, и мы попробовали сделать промывку. Но золота и в этой земле не было. В чем же все‑таки дело?
Разбудили Левку, и втроем, вооружившись топорами и захватив с собой Мурку, отправились в лес на пригорок, откуда следили вчера за таинственным стариком. Наши заметки на елке были целы. Отыскав по начерченному мной плану то самое место, где исчез старик, мы стали наблюдать. Сидели, уставившись глазами в одну точку, чуть не до полудня, но ничего не увидели.
– Придется все‑таки сойти вниз, – решил я, – и пойти прямо туда, где он скрылся.
Димку я оставил на наблюдательном пункте, велел ему следить за нами и махнуть рукой, как только мы окажемся в той точке, где исчез старик.
Местность внизу была такая же, как и везде: старые, поросшие травой раскопки, островки березняка, глыбы серого известняка, свалившиеся, должно быть, с горы, и больше ничего. Куда же он мог спрятаться?
Вдруг Димка махнул рукой.
– Теперь, Левка, – шепнул я, – смотри внимательно.
Не успел я произнести эти слова, как Большое Ухо показал рукой вперед: «Смотри! Видишь?» В нескольких шагах от нас была насыпана неровная кучка земли, такой желтой, какую мы недавно видели у коптильного завода. Мы подошли ближе – и сразу поняли все. Земля была выброшена около большой воронки, похожей на те, в какие спускаются рабочие треста «Водоканал», когда где‑нибудь случается авария с водопроводом. Значит, старик опростал здесь мешок и нырнул в дыру.

Прибежал Димка, и мы стали обсуждать, что делать дальше. Тут пахло чем‑то серьезным, и лезть в воронку мы побаивались.
– Наверно, все‑таки – фашистский шпион: залез туда и сидит, – сказал Димка.
– Может, тот рыжий немецкий летчик, сбитый с самолета? – предположил Левка.
Но это была, конечно, ерунда. Какой мог быть летчик из старика? А если шпион, то зачем ему земля с коптильного завода?
– Вот что, Дубленая Кожа, – распорядился я. – Иди в хижину, забирай фонарики, спички, шелковые лески и неси сюда. Мне кажется, здесь – пещера, и старик в ней живет.
Мы с Левкой сели недалеко от пещеры и стали ждать.
– И ты в нее полезешь, Молокоед? – спросил Левка, делая большие глаза.
– Не только я, но и ты полезешь…
– Нет, давай лучше так, – беспокоился Левка. – Лучше вы полезете с Димкой, а я буду сидеть около… И вас охранять.
– Скажи спасибо, Большое Ухо, что тебя Дубленая Кожа не слышит. Он бы уж расписал твою хваленую храбрость.
– Да я не боюсь его, Молокоед, – лепетал Левка. – Я только темноты боюсь… И летучих мышей.
– Возьми, Федор Большое Ухо, себя в руки! – сурово сказал я, так, что в моем голосе зазвенели сразу сталь и несгибаемая воля. – Стыдись, Большое Ухо! Ты же землю ел.
Когда Димка принес все необходимое, я дал каждому по карманному фонарику, а сам взял фонарь «Летучая мышь» и лесы.
– Теперь ждите здесь. Я полезу, посмотрю, есть ли проход.
Я хотел спрыгнуть в воронку, но она была довольно глубока, внизу виднелся выступ, а над ним вбитый в стенку колышек.
«Ловко устроился старичок!» – подумал я, спускаясь в воронку, и сразу нашел в стенке широкий ход, в который свободно мог пролезть человек, посветил фонариком, убедился, что ход длинный.
– Прыгайте! – махнул я рукой ребятам. – Только сначала Мурку спустите.
Димка подал мне собаку, а потом спустился сам.
Я привязал конец лесы к камню и стал ее разматывать, чтобы на обратном пути по этой лесе найти выход из пещеры.
– Слушай, Молокоед! – произнес опять Левка. – Ты дай мне один конец лески, а я его буду здесь держать… В случае опасности дерни за леску, и я сразу примчусь к вам.
Мне стало жаль трусишку, и я дал ему конец лески: пусть сидит, держит, это все‑таки надежнее, чем привязывать ее к камню.
– Только, смотри, крепче держи! – сказал я, чтобы и Левка проникся сознанием ответственности.
Ход вначале был узкий, потом расширялся, в нем свободно можно было идти стоя. Мы увидели сталактиты и сталагмиты, и струйки воды на камнях, и летучих мышей – все, что принято расписывать в романах о подземельях.
Я размотал уже больше половины стометровой лески, а пещера все уходила вдаль. Ничто не выдавало присутствия человека в этом подземелье. По стенам медленно ползли струйки воды, пахло сыростью и известкой, было темно и тихо.
Мурка уже освоилась с пещерой и бежала впереди, временами оглядываясь. Когда она поджидала нас, глаза ее вспыхивали в свете фонарика зеленым огнем, как у волка. Становилось страшно, почему‑то вспоминалась «Майская ночь, или утопленница» и страшная «Собака Баскервиллей»…
Ход раздвоился: узкий вел налево, а широкий продолжался прямо. Стометровая леска уже кончилась, я привязал к ней вторую, и мы пошли дальше по широкому ходу. Скоро от него стали отходить в обе стороны все новые и новые коридоры.
Пещера окончилась широким – как бы это сказать? – залом. Иначе, пожалуй, и не скажешь, потому что сверху спускались вроде люстр огромные белые сталактиты, а стены сверкали и переливались тысячами огоньков.
– Смотри‑ка, Вася, – прошептал Димка.
У его ног лежал, оскалив зубы, человеческий череп, а рядом валялись остатки скелета.
Что там ни говори, а мне стало не по себе. Димка тоже оробел. Только Мурка спокойно обнюхала череп и пошла выписывать круги по подземному гроту.
Когда мы освоились немного и перестали бояться человеческих костей, я решил испытать Левку и с силой дернул за леску.
– Что ты! – ухмыльнулся Димка. – Да разве этот трус придет?
Но вдали скоро забрезжил свет. Сначала он был неподвижным, потом стал колыхаться, как луч прожектора, освещая то одну, то другую стену, а иногда скользил по потолку. Чувствовалось, свет идет от фонарика.
«Не может быть, чтобы Левка так быстро прибежал, – думал я. – Неужели…»
– …старик! – шепнул Димка, видимо, обеспокоенный той же мыслью.
В самом деле, что, если он?
– Гаси фонарик!
Я моментально сообразил, что без света мы окажемся в более выгодном положении, чем наш таинственный противник.
Мы очутились в кромешной тьме. Даже Мурке, видимо, становилось боязно, потому что она прижалась к моим ногам и заискивающе колотила хвостом по коленям.
А свет приближался. Вот на одном из поворотов ярко блеснул фонарик, и мы с Димкой на какое‑то мгновение оказались освещенными, но я рванул Димку за руку, почти протащил за выступ стены.
Мурка осталась стоять посреди пещеры. Она вся сжалась и замерла, ее глаза горели, как изумруды.
Я невольно вынул из‑за пояса топор и взял его в правую руку. Теперь фонарик все время освещал наши лица, я уже слышал спотыкающиеся шаги.
Мурка нервничала. Уши ее еще больше насторожились, она то пятилась, то порывалась броситься вперед, то и дело принималась рычать. Вдруг сорвалась с места, пулей умчалась в темноту.
Мы ждали, что сейчас услышим злобный лай и шум схватки человека с собакой. Вместо этого до нас донеслось радостное Муркино повизгивание и ворчание Федора Большое Ухо:
– Да ну тебя, Мурка, к свиньям собачьим… Отстань! Не до тебя…
Перед нами вынырнул Левка.
– Что случилось? – спросил он, запыхавшись.
Вот так Федор Большое Ухо! Я и не подозревал, что он способен на подвиги. Но все же решил попугать. И на вопрос, что случилось, сделал страшные глаза:
– Видишь что – череп.
У Левки разочарованно опустились губы:
– Подумаешь, череп! Печенеги из этих черепов вино пили. И то ничего! Да и Олег, верно, пил!
– Какой Олег?
– Ну князь, который собирался отомстить неразумным хазарам.
– Вот за это его змея и укусила, – сказал Димка. – Она же из черепа выползла.
– Откуда тебе известно?
– Эх ты, ботаник! – рассмеялся Димка. – Пушкина не знаешь! А еще в пятом учишься.
И он начал читать «Песнь о вещем Олеге»:

Князь тихо на череп коня наступил
И молвил…

– Так то – коня! – закричал Левка. – А это – человека. В человеческих черепах змеи не водятся. На, посмотри!
Он схватил череп и поднес его прямо к Димкиному носу, так что Димка отпрыгнул шага на четыре.
– Что, струсил? – засмеялся Левка. – А еще говоришь, будто я – трус. Я только мышей боюсь, а из черепов, если хочешь знать, могу даже чай пить.
Он опустился на колени и начал ползать по пещере, как завзятый сыщик, направляя свет фонарика на каждый выступ и в каждую щель.
– Э! – вдруг воскликнул Большое Ухо. – Это – что? – и из трещины в стене извлек тяжелую черную бутылку. – Пожалуй, мы сейчас и винца выпьем!

Левка старался вытащить из бутылки деревянную пробку, но она не вынималась. Бутылка переходила из рук в руки, а открыть ее мы не могли.
– Нет, там не вино, – вспомнил я роман Жюля Верна «Дети капитана Гранта», – там должна быть записка.
– Пошли в хижину, – предложил Димка. – Там чем‑нибудь откроем.
И гуськом, держась одной рукой за леску, мы направились к выходу. Леску я сматывать не стал – было долго. Леску можно было вытянуть на поверхность и уже там смотать на катушку.
Около одного из боковых ходов Мурка вдруг остановилась, зарычала и с лаем бросилась в темноту.
Мы посветили в боковой ход, но лучи наших фонариков уперлись в стену: ход круто сворачивал в сторону.
– Как думаешь, Молокоед, – прошептал Димка, – не пойти ли навстречу врагам?

Ни черт нам не страшен!
Ни шторм не опасен! –

громко заорал раздурачившийся Левка и направился, топая, в подозрительный коридор.
– Левка, назад! – крикнул я. – Ты с ума спятил?
– А что? – удивился он. – Я пойду, а вы с Димкой пока сбегайте за дровами.
– Тс‑с! – мне показалось, что где‑то бешено рычит и лает Мурка.
Мы прислушались: стукала об пол капель. Из бокового хода не доносилось больше никаких звуков. Еще через несколько минут явилась Мурка. Она была цела и невредима и, увидев нас, снова повернулась в сторону подземелья.
– Пошли к выходу, – скомандовал я.
Ребята послушались, но собака осталась на месте и продолжала лаять. Скоро она нагнала нас и посмотрела на меня такими глазами, словно хотела сказать:
«Он же здесь. Ну чего вы! Арестуйте его, и все».
Ребята молчали и, боюсь, тоже думали обо мне нехорошо.
Но я чувствовал себя правым. Моя трусливая осторожность все же лучше дурашливой Левкиной храбрости.
Мы выбрались по очереди из воронки. Я взял катушку и стал сматывать леску. Неожиданно она перестала подаваться, я хотел ее дернуть, чтобы освободить от зацепа, но тут дернул за леску кто‑то оттуда, из пещеры, и так сильно, что катушка чуть не вылетела у меня из рук.
– Клюет? – рассмеялся Левка, увидев мою растерянность.
Но леска опять освободилась, и я смотал ее без всяких препятствий до конца.
Теперь все ясно, он тут!
Я хорошо сделал, что остановил ребят. Старик прятался в пещере. Когда мы стояли у бокового хода, он был где‑то совсем рядом (иначе Мурка не стала бы рычать и лаять). Потом, когда мы вылезли из воронки, вышел в основной ход, и вот тогда‑то и заело у меня леску: старик на нее наступил! И не дергал, а просто зацепил ногой.
– Полезли обратно! – воскликнул Левка. – Теперь‑то он от нас не спрячется.
Но лезть снова в пещеру, зная, что ее обитатель уже насторожился и, может быть, поджидает нас за каким‑нибудь выступом камня, было безумием, и я уговорил ребят идти к своему лагерю.
В хижине мы снова принялись открывать бутылку. Но деревянная пробка разбухла от сырости и сидела так прочно, что выдернуть ее мы не могли. Тогда пришлось отбить горлышко.
Я даже глазам не поверил – в бутылке лежала свернутая в трубочку бумага!
Пусть говорит теперь Сергей Николаевич, что в наш век, век электричества и радио, бутылки с письмами – выдумка досужих писателей. Про меня не скажешь, что я писатель, а бутылочка – вот она. в руках, и в ней записка. И еще план какой‑то. Мы – только вернемся домой – покажем все это Сергею Николаевичу и тогда посмотрим, что он запоет!
Я осторожно развернул бумагу, разгладил и прочел:

«Передать в Острогорский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
Дорогие товарищи!
Я пишу вам, оставшись один, так как вся моя партия погибла. Здесь орудует какая‑то банда или кучка врагов рабоче‑крестьянской власти. Они перебили нас по одному, как куропаток, стреляя из леса. Вчера был убит последний мой спутник – коллектор Звягинцев.
Я ранен в живот и единственное, на что оказался способен, – заполз в эту дыру, где, кажется, и умру.
Обиднее всего, что не встретился с бандитами лицом к лицу и умру, даже не зная, от чьей руки. Только однажды промелькнул тот, кто стрелял в Гренадерова, – низенький, немного сутулый человек в штатском, похоже, в форме старого горного ведомства. Но человек этот скрылся в лесу так быстро, что ни задержать, ни пристрелить его я не сумел.
Задание ваше по вышеизложенным причинам выполнить не смог, и это для меня мучительнее, чем проклятая боль в животе. Ясно одно: поиски надо начинать немного выше по речке, вдоль безымянного ручья, что впадает в Зверюгу слева, в полукилометре от пещеры. Прощайте.
Преданный рабоче‑крестьянской власти до последнего вздоха
геолог Н. Окунев. 17 июля 1920 года»,

– А ты бросил череп… Эх ты, Федя!
– Я же не знал, – начал оправдываться Левка.
– Не надо глумиться над человеческими костями, вот что! – отчитывал и правильно отчитывал Димка Федора Большое Ухо.
Тот сбычился и замолчал. Непочтительное отношение к останкам геолога Окунева, видимо, не давало ему покоя. Взглянув на меня исподлобья, Большое Ухо сказал:
– Пойдем сейчас в пещеру и похороним останки героя. А потом привезем из города звезду, поставим на его могиле.
– Это ты хорошо придумал, – похвалил я. – Но сначала кто‑то следствие должен провести. Ведь Окунев убит бандитами. Может, их еще удастся найти.
– Я сам и следствие проведу, – вспыхнул Левка.
– Тоже мне, Шерлок Холмс! – съязвил Димка. – А летучие мыши?
Снова и снова мы перечитывали драгоценное письмо, и вдруг последние строки ударили меня, как обухом.
– «Ясно одно, – громко читал я, – поиски надо начинать немного выше по течению, вдоль безымянного ручья, что впадает в Зверюгу слева».
– А мы‑то, дураки, копались здесь! Пошли, ребята, искать ручей. Золото там! Окунев эти дела знал лучше нас.
Мы пробовали расшифровать и план, но как ни крутили его, понять не могли. Жаль: наверно, в нем весь секрет и заключался.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
ВВЕРХ ПО БЕЗЫМЯННОМУ РУЧЬЮ. СПИНА БОИТСЯ ПУЛИ. КРИСТАЛЛИЧЕСКОЕ ЗОЛОТО. В НАС СТРЕЛЯЮТ. В ЗАСАДЕ

Левке я приказал быть недалеко от хижины и ловить рыбу, а мы с Димкой взяли лопату, кирку, два мешочка под золотой песок, лоток и сковороду и отправились вверх по Зверюге. Как и писал Окунев, не особенно далеко от пещеры в Зверюгу впадал ручей. Сейчас он был довольно бурным, но в июле, когда был здесь Окунев, очевидно, пересыхал. Потому никто и не дал ручью названия.
Идти было трудно: ручей протекал по глубокому ущелью, заваленному каменистыми глыбами. Мы могли продвигаться вперед только по воде, перескакивая с камня на камень.
– Слушай, Молокоед, – обратился ко мне Димка, – тебе не кажется, что мы подставляем спины под мушку чьего‑то ружья? Не лучше ли нам подняться вверх из ущелья и пойти лесом?
– Удивительный ты человек, Дубленая Кожа. Ты старше меня на два солнца, а твоими устами говорит ребенок. Ведь с тех пор, как здесь перестреляли партию Окунева, двадцать один раз распускался и снова опадал лист с деревьев. Какой же пули боится твоя спина?
Откровенно говоря, вся эта индейская болтовня была теперь ни к чему, и мы только прятали за ней свой страх. Мне то и дело представлялось, что кто‑то сверху все время целится нам в спину. Я даже стал время от времени делать прыжки в сторону, чтобы увернуться из‑под наведенного на меня дула. Если прыгать из стороны в сторону, то, говорят, в человека очень трудно попасть. Оглянулся на Димку – он тоже делает подозрительные скачки.
«Перестреляли по одному, как куропаток», – вспомнились слова Окунева. – Ничего мудреного – здесь подстрелят, и не узнаешь, кто подстрелил…»
– Мне кажется, Дубленая Кожа, мы уже достаточно потренировались в прыжках с места и в прыжках с разбега. Ты не будешь против, если мы выберемся из этой дыры и пойдем по кромке ущелья?
Димка, ясно, не имел ничего против.
Мы вскарабкались наверх и вышли к едва заметной тропке, которая вилась между кустами и деревьями над самым обрывом. Идти по ней было удобнее и как‑то веселее.
– Споем, Дубленая Кожа?
– Споем, – весело ответил Димка и тут же крикнул: – Вперед, аргонавты!
– Вперед, миронавты! – подхватил я.
– Вперед к золотым берегам, – запели мы оба.

Ни шторм не опасен –
Ни черт нам не страшен,
Идем мы навстречу врагам!

Правильно сказал Лебедев‑Кумач, песня здорово жить помогает: едва только мы затянули «Марш аргонавтов», страх с нас как рукой сняло. И чем громче мы базлали тем смелее было идти.
Так с песней мы и вышли к широченной котловине, внизу которой протекал этот безымянный ручей. Но сверху он казался тоненькой ниточкой.
– Вот тут пошарим, Дубленая Кожа!
– Обязательно, Молокоед!
Удивительный вид был у котловины. Берега обрывистые, твердые, и везде в них – глубокие ниши, выемки. Сразу видно: не природа работала здесь – человек.
Мы прошли вдоль обрыва, спустились к самому ручью и не успели сделать нескольких шагов, как Димка крикнул:
– Есть, Васька!
И показал мне на ладони красивый‑красивый желтый кубик, который переливался, как огонь.
– Смотри, чистое кристаллическое золото!
– Где нашел? Место заметил?
– Заметил, пойдем!
И что бы вы думали? Прошли мы с Димкой не более пяти‑десяти шагов, как набрали золотых кристалликов по целому мешочку.
– Ага, Сударыня Жила, попалась! Как думаешь, Дубленая Кожа, сколько тут фунтов будет?
– Ставлю, Молокоед, один против ста, – взвесил на ладони мешочек Димка, – здесь, по крайней мере, фунтов пять.
– Эх ты, весовщик! Здесь не меньше десяти фунтов! – торжественно сказал я…
В этот самый момент что‑то прожужжало около нас, вроде шмеля, и камень, который лежал у моих ног, ни с того, ни с сего разлетелся вдребезги. И тут же – бум! – выстрел! Мы оглянулись, а над кустами, на краю обрыва, дымок вьется. «Ого, – думаю, – началась и за нами охота».
– Димка, сюда!
Мы юркнули за большой камень, легли на землю и притаились.
– Думаешь, в нас стреляли? – прошептал минут пять спустя Димка.
Я посмотрел на него и понял: Дубленая Кожа трусит – лицо у него позеленело, а веснушки стали совсем черные.
– Боишься?
– Нет, мне просто интересно знать, в нас или не в нас.
Чего уж – «нет», когда у меня у самого сердце колотилось, как у кролика…
– Сейчас проверим!
Рука у меня еще дрожала, но я надел на лопату шапку и высунул из‑под камня. Грянул выстрел, и что‑то горячее упало в мою ладонь. Это пуля расплющилась о лопату и свалилась мне на руку. Потом еще раз ахнул выстрел, но только с другой стороны.
– Ясно? Вот попробуй и высунься теперь из‑за камня. Перестреляют, как куропаток.
Я нечаянно повторил слова геолога Окунева и подумал: «Вот так же, верно, и он. В него стреляли, а он не знал, кому понадобилось стрелять».
Что делать теперь?
Мой мозг, как говорят писатели, лихорадочно работал. «Если лежать без конца здесь, под камнем, – рассуждал я, – значит, уподобиться страусу, который при опасности прячет голову в песок и думает, что если он не видит охотника, то и охотник его не видит! Смешно и глупо! Не будет же тот, кто в нас стреляет, ждать, когда мы сами подставим себя под выстрел. Он или зайдет с другой стороны котловины, или спустится вниз и подстрелит нас в упор. Выходит, нам тоже надо что‑нибудь предпринимать. А что?»
Сам того не замечая, я стал без конца повторять вслух:
– Что же делать? Что делать?
– Не знаю, – шептал Димка, как будто я его о чем‑нибудь спрашивал.
– Пора знать! – огрызнулся я.
– Что делать? – проворчал Димка. – Караул кричать?
Я вскочил на колени и чуть не высунул голову из‑под камня:
– Правильно, Димка! Эврика! Давай кричать «караул!»
Я решил испугать нашего врага криком. Не может быть, чтобы его преступная душонка не дрогнула от страха, когда мы начнем звать на помощь.
Он надеется разделаться с нами втихую, а мы ему еще покажем.
Снова из‑за камня высунулась шапка, снова прогремел выстрел, а за ним второй, откуда‑то из другого места, и в тот же миг мы с Димкой начали кричать:
– Караул! Спасите! Караул!
Со всех сторон понеслось нам в ответ:
– Ау… Э… Ау…
Мы кричали так минут пятнадцать.
Димка до того вошел в роль, что выводил свою арию уже жалким, дрожащим голосом и готов был плакать.
– Ну‑ка, еще раз, – я приподнял над камнем шапку.
Выстрела не последовало. Враг или не хотел себя выдавать, или испугался наделанного переполоха и убежал.
Солнце уже скрылось за утесами на той стороне Зверюги. Начинало смеркаться. Я соорудил из лопаты, кирки, пиджака и шапки чучело, высунул его и начал всячески поворачивать, будто кто‑то из нас перестал скрываться и оглядывается, собираясь уходить.
Выстрела не последовало и на этот раз.
Мы посидели еще немного, выбрались из котловины, отыскали тропинку и, почти не дыша, ежеминутно останавливаясь и прислушиваясь, пошли от проклятого места.
В сумерках казалось: каждый куст бросается на нас, собирается выстрелить. В одном месте нам послышалось, что кто‑то идет следом. Мы остановились и замерли. Отчетливо прошуршали три‑четыре шага, и все смолкло. Шагов совсем не стало слышно.
Димка осторожно приблизился ко мне, взял меня за руку:
– Васька, я его вижу…
– Где? – еще тише спросил я.
– Вон береза, та, у которой сучья спускаются… Чуть правее между стволом и суком… Видишь?
Я вгляделся и заметил около куста какого‑то человека. Он стоял, повернувшись к нам, и смотрел. Неужели старик? Тогда почему он не стреляет?
Я потянул Димку за руку:
– Ложись!
Мы оба легли, а сами смотрели все время на того, кто стоял около куста.
– Ползем!.. Только тихо.
И мы поползли, все время оглядываясь. Наконец остановились под кустом.
Снова послышались осторожные шаги.
Человек вроде приближался к нам. Тогда я толкнул Димку: «Побежали!» и помчался, не разбирая ни кустов, ни сучьев, которые рвали мою одежду.
Когда мы добрались, наконец, до Золотой Долины, было совсем темно.
С отчаянно колотившимся сердцем, с дрожью в ногах я спросил Димку:
– Как думаешь, кто это был?
– Пенек, – нервно рассмеялся Димка.
– Сам пенек… – огрызнулся я. – Ты же показывал и ты же говоришь: пенек. А шагов не слышал, что ли?
– Слышал!
– Ну так нечего и прикидываться!
Я еще раз оглянулся. Легонько шумел лес, одно дерево со скрипом терлось о другое. Со стороны реки доносилось журчание струй. Над нами пролетела тень, и через минуту послышался крик козодоя. Потом как закричит кто‑то, как захохочет, у меня так и пошли мурашки по телу…
Никаких шагов больше не было слышно, и мы пошли к темневшей неподалеку хижине. В ней никого не оказалось.
– Левка! – тихо позвал я.
Федор Большое Ухо вылез из кустов, растущих рядом с хижиной.
– Ты что же не разводишь огонь?
Левка махнул рукой, вытер рукавом слезы и забормотал, срываясь на плач:
– Какой тут огонь!.. Не знаю… как жив… остался.
В сумерках Левка услышал недалеко от хижины выстрел и отчаянный собачий визг. Через несколько минут к хижине приползла Мурка. Она была вся в крови и уже не держалась на ногах. Левка наклонился к ней, хотел взять на руки, но собака перевернулась на спину, лизнула Левку в лицо, несколько раз шевельнула хвостом и затихла.
Вскоре Левка увидел, что от опушки к нему направляется старик. Он был с ружьем и нес его перед собой так, как носят охотники, готовые каждую секунду вскинуть и выстрелить.
Левка не стал ждать этого, бросился в лес. Старик тоже побежал за ним, но Федор Большое Ухо лег в ямку и притаился в ней, как кролик. Он слышал – под ногами старика трещали ветки, шумели кусты. Временами негодяй подходил совсем близко. Левка не выдержал пытки, на четвереньках пробежал несколько шагов и улепетнул к речке. Там, спрятавшись под обрывом, выждал, когда старик уйдет к своей норе, и только тогда вылез из‑под обрыва, стал ждать нас в кустах.
Мы стояли и совещались в темноте. Я так разозлился на старика, что решил сегодня же ночью его поймать. Мы уговорились так: я залягу где‑нибудь недалеко, а ребята в хижине разожгут поярче костер и посадят у огня чучело, смахивающее на человека. Сами лягут на нары и будут ждать моего сигнала. Как только этот тип появится, мы мигом его заарканим.
Расчет у меня был простой. Раз уж старик уничтожил собаку, которая помешала ему напасть на нас утром, теперь он обязательно придет к хижине ночью, чтобы расправиться с нами. Откуда ему знать, что один из нас будет сидеть снаружи и подкарауливать? А насчет чучела у костра – это обычная индейская хитрость, на которую попадались и не такие злодеи.
Я выполз из хижины в засаду. В руке у меня были лассо с петлей на конце и топорик. Первый раз в жизни я всерьез полз по‑пластунски. Думаю, никто из пластунов так плотно не прижимался к земле, как я в ту памятную ночь. Мне все представлялось, что старик меня видит и уже заносит надо мной нож.
Когда я оглянулся, хижина уже осветилась: ребята разожгли костер. У огня сидел здоровый дядя, и всякий, кто не знал, что это чучело, решил бы, что это – настоящий человек, который немного вздремнул.
Повернувшись лицом к хижине, я стал наблюдать. Огонь от костра ярко освещал все кругом, и видны были каждая травинка, каждый камешек на земле.
«Ну, – думал я, – приходи. Теперь от меня не скроешься…»
Ни Димка, ни Левка у огня не показывались, но я чувствовал, что они не спят.
Иногда костер вспыхивал ярче – это ребята, не обнаруживая себя, подбрасывали в огонь дрова.
Было уже за полночь. Ручка ковша Большой Медведицы спустилась вниз, над восточным краем неба засверкали веселой кучкой Стожары (Сергей Николаевич говорил нам, что это верные признаки близкого рассвета). Потом где‑то залепетала птичка. Вот неугомонная! Чего ей не спится? Ведь никакой злой старик ее не подкарауливает, – спала бы себе да спала, подвернув голову под крыло…
И тут я услышал за собой осторожные, редкие шаги. Еще плотнее прилег к земле, втянул голову в плечи. Мне казалось, что он сейчас наступит прямо на меня, но старик прошел рядом и остановился. Я бесшумно пополз за ним. Его длинная тень, удивительно длинная для такого маленького человека, ложилась на меня, и я полз прямо по этой тени.

Он снял с плеча коротенькое ружье, но прицеливаться не стал, а, осторожно шагая, стал подкрадываться еще ближе к хижине. Я продолжал ползти. Он снова остановился и теперь был от меня всего в каких‑нибудь шести или семи шагах. Встав на изготовку, начал поднимать ружье. Стрелок он, видать, был опытный, потому что целиться долго не стал: не успел я приподняться, чтобы набросить на него петлю, как грянул оглушительный выстрел.
Я вскочил, подбежал сзади, набросил лассо. Оно хлестнуло его по шее, но не зацепилось.
– Держи! Гей! Гей! – крикнул я что есть силы, чтобы испугать старика. – Держи бандюгу!
Даже не оглянувшись, он бросился в сторону и сразу исчез в темноте. Димка с Левкой тоже выскочили из хижины и тоже кричали: «Держи! Гей! Гей!» И все горы сразу всполошились, и отовсюду неслось: «Эй! Эй!», как будто в Золотую Долину вошла целая армия и ринулась за этим мерзким старикашкой.
Гнаться за ним мы боялись. Еще подкараулит где‑нибудь за кустом и пристукнет. Остановились в тени и решили, что двое будут спать в хижине, а один по‑прежнему заляжет невдалеке, чтобы, если старик снова появится, все‑таки захлестнуть его петлей. И Димка и Левка просились в засаду, но я сказал, что имею в этом деле опыт и поэтому буду подкарауливать старика сам. Но в эту ночь он больше не появился. Я взял лопату и вырыл за хижиной под березовым кустиком могилу для Мурки. Собака лежала, как живая, и только губы ее были разомкнуты, и на них запеклась кровь. Я посмотрел, куда угодил убийца. Пуля вошла в грудь и вышла в левом боку. Наверно, Мурка смотрела на старика и лаяла, когда он в нее выстрелил.
Вместе с Левкой мы уложили в могилу Муркино тельце, присыпали землей.
Когда я, кончив работу, взглянул на Левку, то увидел, что он плачет.
– Ничего, Федор Большое Ухо, мы отплатим за Мурку! Так отплатим, что старик будет сам не свой от злобы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
СТАРИК СТОРОЖИТ ЗОЛОТО. МИССИЯ РЫЖЕЙ БЕЛКИ. «ОН» ВИДИТ ИЗ‑ПОД ЗЕМЛИ. ТАИНСТВЕННЫЕ СОЛНЕЧНЫЕ ЗАЙЧИКИ. ВСТРЕЧА В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Солнце снова вышло на свою Золотую Тропу, и вместе с темнотой рассеялся наш страх… Только теперь мы поняли, какое важное событие произошло вчера. Мы нашли золото! Оно было у нас в руках – целых два мешочка! Этого хватит, пожалуй, на насколько танков.
А сколько его еще там, в верховьях ручья, – даже приблизительно сказать невозможно.
Нас охватила дикая радость. Левка стал кувыркаться на нарах, Димка бросился на него, и они стали возиться, как щенята.
Я не спал уже больше суток и едва держался на ногах. Но настроение было такое, что я мог не спать еще пять ночей.
– А здорово, правда, ребята? – без конца спрашивал я, пересыпая в горстях золотые кристаллы.
– Правильные самородки! – говорил Димка.
– Класс! – восклицал Левка.
– Помни, Молокоед, нам еще нужно сделать заявку на этот золотоносный участок, – обеспокоенно произнес Димка.
Он все еще продолжал играть в Джека Лондона, а для меня эта игра уже кончилась.
– Ты в уме? – рассмеялся я. – Мы же не в Америке живем, а в Советском Союзе. Какие могут быть у нас заявки? Или ты решил быть капиталистом?
От этих моих слов всем стало смешно, и ребята опять принялись возиться на нарах.
– А ведь в самом деле здорово! – вдруг отпихнул от себя Левку Димка. – Мы не только набрали золота на танк, а, может, открыли такой прииск, откуда будут черпать золото много лет.
Видали? До него только сейчас дошло! Зачем же мы, спрашивается, огород городили?
– Все понятно, ребята. Старик сторожит здесь золото.
– А ведь правда! – радостно воскликнул Димка. – Потому и следит за нами. Потому и стрелял.
Все это было, конечно, так. Но ребята еще не додумались до главного, что уже знал я. Главное заключалось вот в чем. Я понял, кто такой этот старик, – один из врагов Советской власти, которые перестреляли партию Окунева.
Окунев писал, что видел маленького сутуловатого человека в форме старого горного ведомства. Этот был тоже маленький и сутулый, одетый в какой‑то чудной пиджак, куцый, рваный и со светлыми пуговицами…
Когда я высказал все ребятам, Левка сразу соскочил с нар:
– Нечего здесь сидеть… Пошли его ловить. Чего бояться? Нас все‑таки трое, а он один.
– Как же! – протянул Димка. – Есть смысл возиться с ним, когда в руках у нас золото.
– Золото никуда не денется, – спорил Левка. – А старик возьмет и убежит. Он же знает, что мы видели его.
– …и понимает, что мы дело так не оставим, – поддержал я Левку.
Мы очень жалели, что выпустили раньше времени голубя. Как бы он теперь нам пригодился! Стоило послать с ним записку Мишке Фриденсону, и все было бы в порядке…
– Что за спор? Почему нет драки? – вдруг раздался знакомый насмешливый голос, и в дверях хижины появилась Белка.
Мы сразу перестали спорить, потому что не знали, можно ли при Белке говорить обо всех наших открытиях и о том, в какое трудное положение попали.
Белка заметила наше смущение:
– Что вы притихли, ребята? Что в самом деле такое? Я пришла, а они секреты устраивают…
– Никому не скажешь? – спросил я, впиваясь в ее лицо суровым взглядом.
– Честное пионерское! – весело защебетала Белка. – За кого вы меня принимаете? Если хотите знать, я только с мальчиками и играю. Они мужественные и верные, умеют держать слово и хранить тайны. А девчонкам я вот ни настолечко не верю, – и она показала на своем мизинце совсем маленький кусочек.
Мне Белкины заверения показались убедительными, но Левка мрачно смотрел исподлобья:
– Если так – ешь землю!
– То есть как, землю?
– А так… Не знаешь, что ли, как едят ее порядочные люди. У нас обычай такой.
– Брось, Левка! – махнул рукой Димка. – Съел две горсти из цветочного горшка и завоображал: «Я порядочный!»
– А что, скажешь, непорядочный?
Вот нашли время препираться! Я еще раз пытливо заглянул Белке под ее реснички и решил, что, пожалуй, девчонке можно довериться.
И про старика, и про письмо Окунева, и о том, что нашли, наконец, золото, мы рассказывали Белке…
Она, конечно, немедленно захотела посмотреть на все собственными глазами и, убедившись, что золото и бутылка – правда, неожиданно предложила:
– Хотите, я поеду в Острогорск?
– Тоже мне – «поеду»! – протянул Левка. – Это дело совсем не женское…
– А почему бы нет?! – воскликнул я. – Эврика! Белка продаст золото, вернет долг маме, сдаст деньги на танки и приедет обратно!
…Я передал Нюре мешочек с золотом, и мы с Левкой пошли ее провожать. Димка тоже хотел идти, но я оставил его наблюдать за пещерой.
– Вот что, Белка, – сказал Димка смущенно. – Я прошу тебя как‑нибудь разведать, что делается у меня дома.
– И я прошу, – буркнул Левка.
Мы проводили Белку до Черных Скал. Там в ожидании попутной машины уселись на обочину дороги, и я дал Белке подробные инструкции. Вкратце они сводились к следующим пунктам:
1) продать золото и, по возможности, получить за него наличными (я очень сомневался, что Острогорский банк располагает достаточной суммой для оплаты нашего богатства);
2) внести деньги в фонд обороны и договориться, чтобы на всю сумму были куплены танки Т‑34, а еще лучше – тяжелые – КВ;
3) уплатить долг маме;
4) сходить в НКВД, рассказать все, что известно нам о таинственном старике и просить помощи;
5) соблюдая полную тайну, разузнать, как живут наши родители, а также успокоить их насчет нашей судьбы, ни в коем случае не выдавая нашего местонахождения.
На последнем пункте особенно горячо настаивал Левка. Он, видимо, здорово побаивался своей матери и уверял, что если только она узнает, где он прячется, ему несдобровать.
Левка опять пристал к Белке с требованиями, чтобы она дала клятву не выдать никому нашего присутствия в Золотой Долине.
– Ну клянусь же, клянусь! – твердила Белка. – Ужас, до чего недоверчивый…
– Нет, ты поклянись по‑настоящему!
– Честное пионерское!
– Дай самую страшную святую клятву.
– А для меня она самая святая, – горячо возразила Белка.
– Нет, ты дай самую‑самую святую! Такую, чтобы святее ее для тебя ничего не было.
Тогда Белка не выдержала, вскочила с места и, подняв правую руку, как для салюта, поклялась своей принадлежностью к великой армии пионеров‑ленинцев, что не выдаст нашей тайны.
– Теперь я тебе верю, Рыжая Белка, – вежливо сказал Левка. – На вот тебе на прощание, – и подал красивое перо из крыла сойки, которое, видимо, заранее припас для Белки и хранил в боковом кармане.
– Спасибо, Левка! – как бы между прочим бросила девочка, но я увидел, что она вся так и засветилась от удовольствия.
Она воткнула голубое перо в свой вязаный белый берет, и от этого васильки расцвели, кажется, еще ярче. Я сначала пожалел, что не догадался приготовить Белке свой подарок, но потом усмехнулся: «телячьи нежности»!
– Закругляйтесь! Пора в путь.
Я отозвал Белку в сторону:
– Задание у тебя трудное, и тебе может понадобиться помощь. Так вот, не забудь, у меня есть верные люди. В случае чего можешь обратиться к ним.
Я нарисовал план нашего двора, отметил на нем крестиком недостроенный дом и сообщил тайный сигнал, каким можно вызвать Никиту Сычева.
Белке понравилась затея с сигналом:
– Как это ты придумал такое, Молокоед? Мне казалось, что тайные сигналы бывают только в романах. И пещера, и бутылка с письмом, и золото – все у вас, как в интересном романе.
Мы остановили проходившую машину. Шофер охотно посадил Белку в кузов, пообещав довезти до самого Острогорска. И она уехала туда, куда рвались и наши сердца. Но долг звал нас обратно в Золотую Долину…
– Ну, что же, Федор Большое Ухо, потопали?
Левка вздохнул:
– Выходит, потопали, Молокоед.
Дубленая Кожа встретил нас на тропинке недалеко от входа в Золотую Долину. Он сидел, как горный орел, на большой скале, торчавшей над кустами, и бросал тревожные взгляды то в нашу сторону, то принимался внимательно озирать Долину. Когда мы подошли к скале, приложил палец к губам, сделал знак, чтобы мы остановились.
– Димка! Ты хоть скажи, в чем дело? – опросил я шепотом.
Дубленая Кожа, не отрывая глаз от чего‑то, что видел только он, сердито отмахнулся. Наконец, стал спускаться.
– Черт те что! Знаешь, Васька, он, кажется, видит нас из‑под земли.
– Может, придумаешь что‑нибудь поумнее? – усмехнулся Левка.
Но смешного было мало. Димкино сообщение заставило меня призадуматься.
…Только мы с Белкой скрылись в кустарнике, старик выскочил из воронки и бегом бросился вдоль Долины. В руках у него, как всегда, было ружье. Поравнявшись с тропинкой, он оглянулся и стремительно бросился за нами.
Димка испугался, как бы старик не стал стрелять нам в спину, и что есть духу припустил догонять нашего врага. Тот скоро выдохся, и Димка чуть не наскочил на него.
Старик стоял на тропинке и, держась за сердце, дышал всей грудью, задирая вверх обезьянью морду. Отдышавшись, пытался снова идти в гору, но, видно, понял, что мы уже далеко, и стал медленно спускаться обратно.
Димка проводил врага, следуя по пятам, до Долины, взобрался на скалу и сидел там, пока не удостоверился, что зверь снова уполз в свою нору.
– Попомни меня, Васька, у него, верно, есть наблюдательный пункт…
– И он все видит, а его никто не видит, – добавил Левка. – Не зря же так сказала Белка.
– Иначе как бы он узнал, что вы пошли по тропинке? – снова начал убеждать меня Димка. – Он же выскочил из воронки, словно с цепи сорвался. И побежал прямехонько следом…
Мне все это казалось фантазией Дубленой Кожи. Однако на всякий случай я скомандовал на открытом месте днем не появляться, в хижину пробираться незаметно, Долину из виду не выпускать. Смотреть на нее из леса или из кустов на берегу.
Мы взобрались на скалу, и с нее я указал каждому его наблюдательный пункт. Димка должен был караулить только пещеру из‑под приземистой елки. Левке я поручил коптильный завод и участок в районе нашей хижины, а сам остался на скале, чтобы видеть и тропинку, ведущую к Черным Скалам, и открывающееся с нее все Пространство Золотой Долины.
Скалу я выбрал себе потому, что она казалась мне самым важным пунктом, где требуется не только особая бдительность, но и умение принять быстрое решение и перейти к активным действиям против врагов. Вы поймете, что я не ошибся.
Со скалы мне хорошо было видно, как Левка и Димка пробираются по заросшему лесом склону к коптильному заводу. Около него они постояли и, поговорив о чем‑то, расстались: Левка полез вверх, а Димка направился дальше к своему наблюдательному пункту. Несколько минут спустя пронзительно крикнула сойка – тут же откликнулась вторая сойка, поближе. Это означало, что Димка встал на свой пост, и Левка тоже находится начеку, и пока все благополучно.
Я ответил таким же сигналом и, расположившись удобнее на камне, стал смотреть в Золотую Долину, которая была передо мной как на ладони.
Хорошо же, наверно, здесь летом. Но сейчас жизнь в Долине только начинает пробуждаться. Деревья, кроме хвойных, стоят еще голые и черные, словно опаленные пожаром. Зато редкая молодая травка, почти незаметная вблизи, отсюда, сверху, кажется уже чистой и покрывает почти всю Долину зеленым ковром.
Большая стая грачей деловито суетилась на полянке, прилегающей к тропинке, а под скалой разыскивал в сухой траве пищу целый табунок каких‑то зеленых птичек.
Солнце пригревало все сильнее, и мне стало жарко в ватной куртке. Я снял ее, расстелил и лег, положив голову на руки. Сказались, видно, бессонные ночи, и я начал засыпать, но в это время что‑то ослепительно ударило мне в лицо – будто кто шалил и наводил на меня зеркало. Но зеркальный зайчик тут же исчез, и я увидел недалеко от пещеры блестящую точку. Вроде бы там лежало стекло, от которого отражаются солнечные лучи. Точка шевелилась. Она то светлела, то угасала, а зайчик от нее так и бегал по всей Долине.
Я стал гадать, что бы это могло быть. И вдруг чуть не подскочил от мысли: перископ! Бывают же перископы на подводных лодках. Они служат для того, чтобы, не всплывая, видеть все, что делается на поверхности. Почему бы и старичку, который всех видит, а его никто не видит, не сделать себе перископ? Говорил же Димка, что старик выскочил из своего убежища в ту минуту, как мы вышли на тропинку. Чудом, что ли, он нас увидел?
От этой мысли я так и заерзал: мне хотелось поскорее поделиться с ребятами открытием. Но Левка и Димка сидели в засадах, и я, как ни вглядывался, не мог их обнаружить.
По привычке я на всякий случай зарисовал Золотую Долину и отметил на рисунке точку, где был блестящий предмет. Потом мы могли найти его и выяснить, что это такое.
Едва успел я сделать чертеж, как грачи с криком поднялись в воздух, а немного погодя вспорхнула и стая зеленых птичек.
Я оглянулся, чтобы узнать, что их потревожило, и увидел… – кого бы вы думали? – Белотелова!
Он шел с большим рюкзаком. Под скалой остановился, снял рюкзак и носовым платком стал отирать с лица и шеи пот. Но я понял, что он не столько утирается, сколько присматривается ко всему вокруг. Наконец, словно решившись на опасное дело, взвалив на плечи ношу, Белотелов двинулся дальше. Он не рискнул показаться на открытом месте, а пробирался вдоль опушки, прячась под деревьями. Как все‑таки я был прав, когда по следам новых галош отгадывал путь, каким появлялся и исчезал из Долины этот подозрительный тип! Он даже нагибался под деревьями точно так, как я себе представлял.
Сейчас негодяй шел к коптильному заводу, и я предупредил Левку об опасности двойным пронзительным криком сойки. Левка сразу высунулся из кустов, чтобы узнать, в чем дело, но, наверно, увидел врага и спрятался.
Около коптильного завода Белотелов замешкался и нерешительно повернул к Левкиному сооружению. Видно было, что дыра здорово его озадачила. Рассмотрев ее, он долго стоял и все озирался, не понимая, конечно, кто и зачем сделал здесь печку.
Не успел Белотелов отойти от коптильного завода, как снова последовал зловещий крик сойки. Это Левка предупреждал Димку. Я увидел, что Большое Ухо высунулся снова из кустов и, подобно кошке, стал быстро переползать от укрытия к укрытию, следуя за Белотеловым.
«А ведь правильно делает Федор Большое Ухо», – подумал я и, камнем скатившись со скалы, бросился по лесному пригорку догонять товарища.
Скоро мы вое трое собрались под приземистой елкой, а Белотелов расстался, наконец, со спасительной тенью опушки и чуть не бегом кинулся к воронке. Едва он исчез в ней, мы нырнули туда же.
Белотелов шагал по пещере с фонариком, но так уверенно, что было видно: здесь он не впервые.
Интересно! Уж не заодно ли знакомый дяди Паши со стариком?
Мы осторожно двигались за огоньком, как вдруг огонек исчез. Мы вначале растерялись, так как не знали, что теперь делать. Но я вспомнил о существовании боковых ходов и шепнул ребятам, чтобы они следовали дальше. Взявшись за руки, чтобы не потерять друг друга в темноте, мы смело устремились вперед и скоро обнаружили в левой стене какое‑то светлое пятно… Ход! Сделав по нему несколько шагов, снова увидели огонек фонарика слева. Боковой ход здесь круто поворачивал, и я понял, что мы очутились в том коридоре, куда хотела увлечь нас Мурка.
Впереди блеснул яркий свет и стало видно, что коридор заканчивается широким гротом. Туда‑то и вошел Белотелов.
Мы подкрались совсем близко и увидели то, чего никак нельзя было ожидать. Грот был обставлен, как настоящая комнатах. В середине – освещенный большой керосиновой лампой стол, около него – несколько стульев и старинное кресло с высокой спинкой, сбоку – красивая деревянная кровать, шкаф и даже несгораемый ящик. Но что больше всего удивило нас, так это белая кафельная печь: она топилась, и на плите жарилось какое‑то до того вкусное блюдо, что я начал глотать слюнки.

Старик был здесь. Он сидел в кресле, а Белотелов выкладывал на стол булки белого хлеба, банки консервов и даже колбасу!
– Думаю, на неделю тебе хватит, – говорил Белотелов, – в следующее воскресенье привезу что‑нибудь получше.
– Не надо! – сердито отозвался старик, и я заметил, что он шепелявит: – Я могу перейти на шухари и коншервы. Все оштальное у меня тоже ешть. А ходить шюда чашто не надо. Опашно. За тобой не шледили?
– А кто может за мной следить?
Старик рассказал ему о том, что появились какие‑то ребята, которые суют нос везде. Они были в пещере и поднимались даже вверх по ручью. «Шегодня, – сообщил старик, – двое ушли и, кажетша, уехали на машине в шторону города».
– Да, это неприятно, неприятно… – все время повторял Белотелов, а потом спросил: – А ты не слышал, как они друг друга называли?
И когда старик произнес мое имя (подслушал, гад!), Белотелов вскочил, забеспокоился и даже стукнул злобно по столу.
– Не надо нервничать, шынок! Они ищут, как я понял, золото, – тут старик противно рассмеялся и добавил. – Не думаю, чтобы их привлекала медная руда.
– Ты забыл, что в ручье они могут прельститься кристаллами… – Белотелов произнес какое‑то непонятное слово. – Что, если они…
Тут старик схватился за голову и даже начал стонать. Он, верно, вспомнил, как Димка крикнул мне в котловане: «Васька, есть!» – и то, что мы собирали что‑то в ручье.
Белотелов встревожился еще больше и сразу решил уходить. Мы пропустили его мимо себя, а потом, следуя за огоньком, выбрались наружу. Когда я высунул голову из воронки, он уже бежал вдоль опушки.
Но что это? Я увидел за Белотеловым в глубине леса фигуру еще какого‑то человека. Он шел широким размашистым шагом и всякий раз прятался то за куст, то за дерево, как только Белотелов оглядывался. Дойдя до широкой полянки, человек остановился. Видя, что Белотелов уходит все дальше, перебежал поляну и быстро пошел между деревьями. Вот он остановился на минуту, снял фуражку, отер ею пот с лица.
– Рыжий, ребята, рыжий человек… – шептал, я, видя, как сверкают на солнце огненные волосы. – Может, тот самый фриц, которого мы упустили тогда ночью?
Димка и Левка хотели посмотреть на фрица, но я вылез из воронки, скомандовал:
– Под Димкину елку, ползком!
Со стороны, конечно, смешно было смотреть, как мы на карачках ползли один за другим, но я боялся, что старик увидит нас через свой перископ. А ползком мы могли пробраться к елке незаметно, потому что перископ, если он и был, должен все‑таки возвышаться над землей.
Мы с Димкой укрылись под елкой. Немного отдышавшись, заползли за нее, поднялись во весь рост. Но ни Белотелова, ни рыжего уже не было видно.
Ну и ерунда! Что надо здесь фрицу?
– Оказия! – усмехнулся я. – Попали мы в переплет!
– Черт знает что! – откликнулся Димка. – Я все больше думаю, что мы в лесу задержали не фрица, а еще кого‑нибудь.
Тут из‑под елки немедленно выполз Левка:
– Эх ты, – не фрица! А если он тоже сегодня за золотом пришел?
– Тс‑с! – предупредил я разговорившегося Левку. – Ложитесь!
Рыжий человек шел обратно. Сейчас мы хорошо рассмотрели его. На нем был все тот же самый простой, крытый сукном полушубок, солдатские брюки и солдатская же серая шапка на голове. Его ноги в черных обмотках выглядели совсем тоненькими благодаря огромным желтым немецким ботинкам. За поясом, как и в первый раз, был топор, а короткая винтовка болталась за плечами.
Фриц вышел к середине Долины и стал что‑то искать. Мы хорошо видели, как он направился к тому месту, где была воронка, заглянув вниз, спрыгнул в воронку и скоро снова показался наверху. Как бы стараясь запомнить место, посмотрел на нашу елку, оглянулся на Зверюгу…
– Что ему здесь надо? – спросил я.
– Известно что, – откликнулся Левка. – Золото ему надо, вот что!
– Интересно, почему он не полез в пещеру? – сказал Димка. – Видел же, а не полез…
– Чудак человек, – усмехнулся Левка, – да там же темно… Ты не был, что ли, там?
Вся Долина была залита ярким солнечным светом, и вокруг все выглядело так хорошо, что виденное под землей казалось каким‑то неприятным сном.
– Подумать только, – поразился Димка, – сидит под землей этот кощей и стережет сокровища Золотой Долины. А от кого стережет?
– Я бы на его месте пошел в исполком, – сказал Левка, – и заявил бы: вот какое богатство я сберег. Отдаю, мол, в фонд обороны на дело разгрома врага!
А я в это время думал о том, почему старик хихикал, когда говорил, что мы ищем золото?
Страшное подозрение закралось мне в голову, до того страшное, что я побоялся поделиться им даже со своими товарищами.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В «ЮВЕЛИРТОРГЕ». УДАР ЗА УДАРОМ. ВСЕ ЛЕТИТ К ЧЕРТЯМ! «А ХАЛЬКОПИРИТ ЦЕННЫЙ?» МОЛОКОЕДА – К АКАДЕМИКУ ТУЛЯКОВУ!

А наша Белка в это время носилась по городу и выполняла мои задания.
Прежде всего она пошла в магазин «Ювелирторга», потому что на окне там было написано: «Скупка золота, платины и серебра». Она попросила, чтобы ее отвели к заведующему, но продавщица грозно встала перед ней в дверях:
– А тебе по какому делу?
Я уж не раз и сам замечал, что стоит только спросить начальство, как все в магазине так и ополчатся на тебя: думают, к начальству ходят лишь жаловаться.
Но Белка была находчивой:
– Мне нужно по личному делу. Вы разве не знаете? Заведующий наш хороший знакомый.
– Ах, – обрадовалась продавщица, – по личному делу, пожалуйста! – и впустила ее за прилавок, а потом протолкнула в дверь.
– Чем могу служить? – спросил заведующий.
А Белка ему на это ответила, что служить ей не надо, в прислугах она не нуждается, а вот одну вещь просит оценить и по возможности заплатить наличными. И кладет на стол самый большой кристалл, который нашел Димка Кожедубов. Она думала, что заведующий отвалит ей денег сразу на целый танк. А он посмотрел на кристалл и зевнул:
– Мы такие вещи не покупаем!
– А кто же покупает? – растерялась Белка.
– Это надо снести в горный институт. Там этими штучками, кажется, интересуются.
«Хитер! – подумала Белка. – „Штучка!“ Кристалл чистого золота – штучка! Знаем мы вас: нарочно прикидываетесь, чтобы купить золото по дешевке».
– А все‑таки, сколько бы вы дали за штучку?
– Я уже сказал, девочка: таких вещей мы не покупаем. Мы берем только золото, платину и серебро.
– А что же, по‑вашему, это – не золото? – возмутилась Белка. – Может, вы скажете, что чугун?
Заведующий вытаращил на Белку наглые глаза, сделал вид, будто удивляется ее наивности. И, представьте, посоветовал пойти «с этой штукой» на толчок:
– Там есть даже такие дураки, что покупают за золото медную стружку.
Белке надоело кривляние торгаша, она рассердилась:
– В последний раз вас спрашиваю, купите золото? Если нет, уйду и не вернусь. Пожалеете!
Он засмеялся, а Белка хлопнула дверью и ушла. На углу оглянулась, чтобы посмотреть, не бежит ли золотоскупщик вдогонку, а он даже из магазина не вышел.
Пришлось Белке идти в горный институт. Там она не стала докладываться, а направилась прямо к двери кабинета директора. На нее закричали, что так нельзя, надо в очередь.
– Мне ждать некогда, у меня большое государственное дело, – сказала Белка.
В кабинете сидел у стола беленький старичок в смешной черной шапочке и золотых очках на ниточке.
– Что тебе, девочка? – спросил он.
– Купите! – сказала Белка и положила на стол Димкин кристалл.
Директор поднес кристалл к самым глазам, потом стал рассматривать его через увеличительное стекло, а сам все губами причмокивает, любуется.
– Да, – говорит, – знатный кристаллик, знатный. И много денег за него хотите?
– А сколько дадите?
– Много ли тебе надо?
– Мне много надо! Не знаю, найдется ли у вашей организации столько денег.
– А зачем же тебе так много денег, девочка?
– Надо…
Белке директор понравился, и она решила ему во всем открыться.
– С долгами надо нам рассчитаться, а остальные на танк.
Старичок удивился:
– Это на какой же танк?
Белка крепко запомнила мои инструкции и рассказала директору все так, как объяснил я.
– Известно, на какой танк: на Т‑34, а если денег хватит, так на КВ. Лучше бы, конечно, купить КВ, потому что броня у него крепче, да и вооружение посолиднев. А потом еще КВ и в обороне хорош, а на многих фронтах это для нас сейчас – самое главное. Можно бы, конечно, и парочку «катюш» прикупить, да вот не знаю, хватит ли денег…
Насчет «катюш» Белка уже от себя добавила, потому что я таких инструкций ей не давал. Но она правильно это добавила: «катюш» я просто как‑то упустил из виду.
Директор даже расстроился от Белкиных слов: снял очки и начал их протирать платочком.
Потом, помолчав немного, провел платком по глазам, обнял Белку за плечи.
– Нет, милая девочка, – он тяжело вздохнул, – на это ни танка, ни «катюш» не купишь.
– Ну хоть на одну‑то гусеницу хватит? – испугалась Белка.
– И на гусеницу, к сожалению, не хватит. Ты, наверно, думала, что нашла золото, а это – халькопирит.
Белка стряхнула его руки с плеч, схватила со стола кристалл и сказала:
– Халькопирит! Если хотите знать, так это настоящее кристаллическое золото. Сам Молокоед мне говорил.
Старичок грустно улыбнулся, взял Белку за руку и повел. Вошли они в большой зал, уставленный ящиками на ножках.
– Ну‑ка, посмотри внимательнее, нет ли здесь твоего кристаллического золота?
И – верно.
Белка увидела, что лежит под стеклом на ватке такой же кристалл, как Димкин, только под ним на бумажке написано: «Халькопирит».
– А вот золото, – показал директор на ящик рядом.
Оно было совсем не такое, как наши кристаллы! Белка рассматривала мелкий песок, кусочки с булавочную головку и большие ошметки – самородки…
Все! И танки, и «катюши», и золотой прииск – все, о чем мечтали мы в нашей хижине у костра, полетело к черту! Белка поняла, какой это будет удар для нас, не выдержала больше всех потрясений и выбежала, прикрывая платком глаза, на улицу. Она прижалась к какому‑то забору и плакала навзрыд. Известно, девчонка! Хоть и говорила, что играет только с ребятами и любит мужественных и благородных, а сразу же раскисла.
– Кто тебя обидел, девочка? – остановилась около женщина с кошелкой.
– Никто, – огрызнулась Белка. – Сама!
– То есть как сама? – рассмеялась женщина. – Так сама себя и обидела?
Белка оторвалась от забора, убежала прочь.
«Еще не хватало, чтобы меня утешали всякие посторонние, – подумала она. – Молокоед бы отвернулся с презрением, если бы увидел такую реву».
Побродив вокруг горного института, взяв себя в руки и усевшись в сквере, Нюра стала размышлять:
«Хорошо, пусть не золото. Но почему директор института так внимательно рассматривал кристалл? Если он все‑таки ценный, то на два мешочка хоть один танк купить можно?»
Белка пожалела, что спорола горячку, вернулась в институт. Ее пропустили к директору уже как старую знакомую, она вошла и спросила:
– Скажите, а этот халькопирит ценный?
Директор даже обрадовался ее появлению. Он засуетился, стал предлагать, как какой‑нибудь важной даме, стул, но, заметив, что Белке не до того, снова повел в зал. Там принялся подробно объяснять, что халькопирит – это руда, из которой выплавляют медь, что есть еще пирит и борнит и другие руды, а из них тоже делают медь, и что медь нам нужна сейчас, пожалуй, даже больше, чем золото.
– А где ты нашла свой кристаллик? – спросил директор.
– Это не я нашла, – созналась, наконец, Белка. – Это Молокоед нашел с Дубленой Кожей и с Федором Большое Ухо.
– Они кто – индейцы? – засмеялся директор. – Делавары, или, не дай бог, гуроны?
– Нет, они белые… Только смешные очень, – и тут наша скво совсем уж некстати шепнула старичку: – Они золото ищут, чтобы покупать на него танки и самолеты.
– Ага, понятно, – серьезно сказал директор. – А ты, значит, у них агент по сбыту? Замечательно! Может, ты мне все‑таки покажешь, где эти бледнолицые братья развернули золотые операции?
Он подвел Белку к большой карте на стене, и Белка, нарушая данную нам клятву, указала на ней и Зверюгу, где стояла хижина, и злополучный ручей, который мы вообразили новым Эльдорадо.
– Так это же – Золотая Долина! – обрадовался директор.
– Верно, Золотая Долина.
Директор забегал по кабинету, потом схватил телефонную трубку и начал кому‑то говорить, что он оказался неправ, а прав был Окунев, так как в Золотой Долине найдены следы меди.
Белка вспомнила тут про письмо и положила его перед директором.
– Позвольте, позвольте! – закричал тот не своим голосом и бросился в кресло. – Это же почерк Никифора Евграфовича Окунева! Где ты взяла? Почему молчала?
Белка даже испугалась – до того расходился старичок.
– Я не молчала, – лепетала она. – Это Молокоед мне дал…
А старичок уж и забыл, о чем кричал, впился глазами в строчки письма, ерзает в кресле, крякает.
– Где же Никифор Евграфович? Откуда у тебя письмо? – глянул директор поверх очков на Белку. – Ну, говори!
– Оно… – испугалась Белка. – Оно… Мне его Молокоед дал.
– А где он его взял?
– Не знаю… Может… Да! Он нашел его в пещере!
– В пещере? – вскрикнул директор и схватил Белку за руку. – Ну‑ка, покажи на карте, где пещера!
Белка смотрела на карту, но ничего на ней, кроме зеленой полоски, обозначающей Золотую Долину, не видела.
– Не знаю, – со вздохом призналась она.
Тогда директор схватил план и начал рассматривать через лупу.
– Ясно… Все ясно… – бормотал он. – Молодец, Никифор Евграфович, я всегда говорил, что ты – молодец, а я – старый дурак! Ну что ж, – директор потирал руки и даже сдвинул набекрень свою шапочку, – скажи ты этому своему Сметаннику…
– Молокоеду, – поправила Белка.
– Ах, да извини… Скажи ему, чтоб он срочно зашел ко мне. Твой Молокоед мне нужен вот так! – добавил старичок и провел по горлу ребром ладони. – А теперь – иди.
Белка двинулась было к двери, но вспомнила про мешочки, которые все время держала в руках, спросила директора:
– Может, вам все‑таки нужны мешочки с этим халькопиритом?
– Большое спасибо! Это очень счастливые мешочки. Кстати, много ли вы наделали долгов?
Когда директор узнал, что долгов у меня пятнадцать рублей, он дал Белке тридцатку:
– На! Хорошо, что вы помните о долгах. Долги надо возвращать вовремя. А пятнадцать рублей возьми себе на мороженое.
Белка вышла из кабинета, не чуя под собой ног. И как раз в это время секретарша говорила кому‑то:
– Проходите, профессор, академик Туляков, как видите, освободился и, наверно, вас примет…
«Вот так Молокоед! – подумала Белка. – Сам Туляков им интересуется и просит его зайти».
А из‑за двери доносился удивительно громкий для такого старого человека голос академика:
– Не понимаете, да? А ведь я говорю по‑русски. Так вот, повторяю еще раз: экспедицию на Восток отложить! Она отправится в Золотую Долину. И постарайтесь подготовить ее как можно скорее!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
БЕЛКА В НКВД. ТОРГОВКА ОТКРЫТКАМИ. «ЗАЧЕМ ЛЮДИ ЕЗДЯТ В АРХАНГЕЛЬСК?» ВСТРЕЧА В ТЕМНОМ ПОДЪЕЗДЕ. ТЯЖЕЛОЕ ИЗВЕСТИЕ

Итак, с золотом ничего не получилось. В мешочках оказалась медная руда, но Белка утешалась тем, что медь, как объяснил профессор Туляков, даже нужнее золота. Чуть не подпрыгивая от радости, наша скво помчалась в НКВД.
Но тут начались неудачи. Начальник НКВД сначала хотел направить Белку к какому‑то капитану Любомирову, а Белка настойчиво требовала, чтобы он выслушал ее сам. Начальник выслушал, но не поверил ей и все‑таки Любомирову позвонил:
– Товарищ капитан, одна девочка рассказала мне совсем неизвестный эпизод из жизни Шерлока Холмса. Выслушайте ее и о своем решении доложите.
Белка повторила Любомирову все, что знала о старике. Капитан стал дознаваться, как она это узнала. Белка сначала пыталась скрыть нашу тайну, но потом увидела, что ничего не получается, и принялась рассказывать все, как есть:
– Молокоед, Дубленая Кожа и Федор Большое Ухо решили добывать золото и покупать на него танки для Красной Армии, но им стал мешать один вредный старик, которого никто не видит, а он всех видит.
– А ты сама его видела?
– А как же я могла его видеть, если его никто не видит! – всплеснула Белка руками.
– Позволь, позволь! – остановил ее капитан. – Как же, говоришь, никто не видит, когда сама только что утверждала, будто Молокоед его видел?
– А, так ведь это – Молокоед! Он даже под землей все видит.
– Даже под землей? Да этот твой Молокоед, кажется, действительно, самому Шерлоку Холмсу даст три очка вперед.
– Конечно! Ведь старик‑то живет под землей. А Молокоед его все‑таки нашел.
Капитан понял, что от Белки ничего путного все равно не услышишь, и так же, как Туляков, сказал, чтобы она прислала к нему самого Молокоеда.
– Да вы поймите, товарищ капитан, – взмолилась Белка, – не может Молокоед покинуть своего поста. Он же стережет там старика и ждет, когда вы поможете его изловить. А потом он еще боится этого… вот забыла… Не то Белоглазова, не то Белоногова… Вы его должны срочно арестовать.
– Кого же арестовать – Белоглазова или Белоногова? – рассмеялся капитан.
– Нет, кажется, не Белоногова… Белоухова…
– Может быть, Белоносова? – усмехаясь, подсказывал капитан. – И не Белоносова?..
– Беловекова? Белоскулова? Белопузова?
– Нет… Какого‑то Бело, а какого – не помню.
– Наверно, Белопупова!
В общем, получилось совсем, как в рассказе Чехова, все лошадиные фамилии перебрали, а Горохова‑то и забыли.
– Знаешь что, девочка, – вынужден был сказать в конце концов капитан, – так мы с тобой ни до чего не договоримся. Одного – увидеть нельзя, другой – Бело‑икс какой‑то, вот и ищи‑свищи! Без Молокоеда тут все‑таки не обойдешься. Пусть он ко мне зайдет. А ты пока иди по своим делам.
Из дел у Белки оставалось только одно: разведать про наших родителей. Но это для нее было самое трудное, она не знала, как к такому поручению подступиться, чтобы не выдать нашей тайны. Она подумала‑подумала и решила… торговать открытками.
Белка закупила на почте фотографии любимых артистов и явилась с ними прямо к нам домой.
Ей открыла дверь невысокая, очень симпатичная женщина с курчавыми черными волосами и милыми серыми глазами, которые любили смеяться и во всем видели повод для шуток, а сейчас присмирели, погасли и опухли от слез. Это была моя мама.
– Тебе кого, девочка? – спросила мама тихо, словно внутри у нее все болело, и она боялась даже громко сказанным словом растревожить эту боль.
– Мне надо Васю Молокоедова, – чуть прошептала Белка. Ей стало нехорошо оттого, что у мамы такое горе, а она пришла корчить перед ней шута и разыгрывать комедию с открытками.
– Васи нет, – тихо сказала моя мама. – А что ты хотела? Да ты проходи…
Она провела Белку в комнату и усадила на стул около стола. Девочка сразу обратила внимание на беспорядок в комнате: все было разворочено, сдвинуто, а в углу стояли чемоданы и тюки, увязанные дорожными ремнями.
– Так что бы ты хотела от Васи?
– Мне передали, что он очень любит открытки… – начала Белка. – Так вот, я принесла… может быть, он купит? У меня тут, знаете, самые лучшие советские артисты…
Мама взяла открытки, безучастно разложила веером на столе и, глядя куда‑то совсем в сторону, сказала:
– Хорошие открыточки… Но я что‑то не помню, чтобы Вася ими увлекался…
Вот, действительно, придумала! С какой бы это стати я стал увлекаться фотографиями артистов и артисток? Что они – герои? Снайперы, летчики или разведчики? Они такие же люди, как все. А когда намажутся, нагримируются, девчонки и ахают: «Ах, красавец! Ах, красавица!»
Белка не знала, что врать дальше, и стала снова оглядывать комнату. На стене она увидела вставленную в рамку большую фотографию, на которой был изображен я. Это мама от тоски увеличила мою маленькую карточку и теперь, наверно, смотрела на мой портрет и заливалась слезами. На столе Белка заметила железнодорожный билет. «Архангельск», – прочитала она на билете и даже рассмотрела дырочки, которыми железнодорожники отмечают день отхода поезда. Дырочками были изображены цифры 17.IV. А в этот день было пятнадцатое апреля. «Значит, – подумала Белка, – кто‑то послезавтра собирается уезжать в Архангельск?»
– Скажите, – спросила она, – а кто у вас едет в Архангельск?
– Я, – ответила мама. – Только не в Архангельск, а в Холмогоры. Это недалеко от Архангельска. А что?
– Просто так! Мне почему‑то стало интересно, зачем люди ездят в Архангельск?
– Одни едут по делу, другие – от горя…
– А вы?..
– Я от горя… Да ты разве не знаешь?
И мама рассказала Белке о том, как я утонул, как меня искали на Выжиге, но нашли только плот и достали со дна Колесницу, и как мама боится сообщить об этом отцу на фронт.
Белка выслушала все, поплакала с мамой, потом распрощалась и побежала на почту. Там она купила бумаги и написала записочку:
«Простите меня за то, что я дурачила вам голову открытками. Дело совсем не в открытках.
Я приходила к вам от вашего сына Васи, который жив и здоров и не чает дождаться встречи. Вася живет не так далеко и скоро вернется домой. Больше ничего сообщить не могу, так как с меня взяли клятву, чтобы не болтала. А билет прошу продать и в Архангельск не ездить. На фронт тоже ничего не пишите, потому что все в порядке. По просьбе Васи возвращаю пятнадцать рублей, которые он у вас брал.
С глубоким уважением известная вам девочка X».
Белка вернулась к нам, надеясь осторожно подсунуть записку и уйти. Но мама была уже не одна. У нее в комнате сидел высокий стройный человек с бледным худым лицом, на которого Белка, может быть, не обратила бы внимания, если бы не разговор, который человек вел с мамой.
Этот человек мягко уговаривал мою маму не уезжать в Архангельск.
– Я еще раз говорю, Мария Ефимовна, – услышала Белка, как только вошла в комнату, – не делайте этого… Васю не нашли… Но вовсе не следует, что он утонул. Скорее наоборот…
Белка не выдержала и вмешалась:
– Конечно, не утонул…
– Ну вот видите… – слабо улыбнулся этот симпатичный человек. – И девочка того же мнения.
– Но ведь уже больше недели его нет, – с прежней тоской возразила мама. – У них уже и запасы еды давно кончились. Должны бы вернуться, если бы были живы.
– Вы не знаете Васю, – начал было человек, но мама только грустно улыбнулась:
– Я не знаю Васю?
Она посмотрела на Белку, но таким взглядом, будто не видела ее перед собой. Потом словно опомнилась и спросила:
– А у вас как дела, Павел Васильевич?
Белке ничего не сказало это имя, которым мама назвала симпатичного человека с бледным лицом. А ведь Павел Васильевич это – дядя Паша.
– Мои дела очень плохие, Мария Ефимовна, – ответил дядя Паша, – меня исключили сегодня из партии.
– Все‑таки исключили… – соболезнующе произнесла мама, и по ее тону Белка почувствовала, что она уже часто говорила с дядей Пашей на эту тему. – Какая ошибка!
– Ошибки нет, Мария Ефимовна, – неожиданно принялся доказывать дядя Паша. – Потеря бдительности в военное время – такое же преступление, как измена.
– И вы не сказали, что передали документы Белотелову?
– Конечно, нет. Зачем я буду подводить товарища… Мне от этого легче не будет, а Пантелеймону Петровичу были бы неприятности.
Моя мама после этих слов вся так и вскипела. Она вскочила с места, швырнула на стол карандаш и сердито стала перед дядей Пашей:
– Так вот, знайте, Павел Васильевич! – Белка так и замерла от удивления: мамин голос был совсем не робкий и не покорный. – Я окончательно убедилась, что вы кисель, тряпка, гнилой интеллигент! Я завтра же пойду в горком, чтобы сказать то, что вы обязаны были сами сказать. И почему вы так щадите своего Белотелова?
– Белотелова?! – вскрикнула от изумления Белка. – Не надо щадить Белотелова, ни за что не надо щадить!
Но мама даже не обратила внимания на ее слова и продолжала:
– Вас исключили из партии… Но документы‑то потеряли не вы, а он! И уж, если на тс пошло, Павел Васильевич, я не верю ему. Не верю в странную историю с портфелем, не верю о то, что Лева Гомзин – вор. Ни во что в этой белотеловской истории я не верю…
– Мария Ефимовна! – опять не удержалась Белка и вставила словечко. – А вы сходите в НКВД… Там есть капитан Любомиров… – но тут Белка опомнилась и прикусила язык.
– …и в благородство Белотелова я не верю, – продолжала мама. – Он рассказывает теперь, что не хотел вас подвести. Потому и говорил в милиции, что в портфеле были не документы, а деньги. Предположим, вранье в милиции и было вызвано у него благими намерениями, хотя что хорошего, если человек скрывает от милиции правду! Но почему он вам‑то сразу не объяснил, что документы похищены?
– Не хотел расстраивать, – неуверенно ответил дядя Паша. – Надеялся найти документы.
Жалко, не было при этом разговоре меня! Я бы открыл глаза дяде Паше! Он бы тотчас увидел, какую змею пригрел! Белотелов ведь не только нас с Левкой оклеветал, а еще подвел своего лучшего друга под исключение из партии. Подожди же!
А Белка стояла на пороге и не знала, как ей ловчее подсунуть записку и уйти. Наконец стоять непрошеной гостьей в чужой квартире стало совсем неудобно, и Нюра сказала первое, что пришло в голову:
– Мария Ефимовна! Я нечаянно оставила у вас фотографию Лемешева… Разрешите, я ее поищу…
Мама разрешила. Белка для вида покопалась в книжках на столе, положила на самое видное место свою записку, сказала:
– Ну, нашлась фотография! – и выскользнула за дверь.
Успокоительные записки у Белки были приготовлены для всех, и она отправилась по адресам. Левкиной мамы дома не было, поэтому Белка сунула записку Гомзиным под дверь. У Кожедубовых дома сидела младшая сестренка Димки. Белка выспросила ее обо всем, а потом, убедившись предварительно, что девочка еще не умеет читать, отдала ей записку и попросила передать маме.
Но все‑таки и теперь Белка уехать из города не могла, ей было жаль Левку: он будет спрашивать про маму, а она с ней даже не встретилась. Тут она вспомнила про моих верных людей и, отыскав недостроенный дом, полезла на чердак. Доски, которые я заблаговременно приготовил, сохранились. Белка выложила из них на окне сигнал и стала ждать.
Начинало уже темнеть, а на сигнал никто не являлся. Белке страшно было сидеть одной на чердаке, она спустилась и стала ждать в подъезде.
Вот тогда‑то и произошло еще одно приключение, может быть, не менее интересное, чем все наши похождения в Золотой Долине.
Не успела Белка оглядеться в темном подъезде, как в дверь вошел человек, только не Никита Сычев, а кто‑то большой и толстый. Белка испугалась, как бы не стали допрашивать, зачем она сюда забралась, и юркнула за штабель кирпича.
Толстый человек стал совсем рядом и тяжело дышал. Потом она услышала, как в подъезд снова вошли.
– Наконец! – сказал толстый. – Где был? Я к тебе два раза днем заходил. Опасно, а пришлось оставить записку.
– Ходил в свои владения, – ответил тот, который вошел позже.
– Принес?
– Принести‑то принес, – начал мямлить второй, – но за такую цену я не согласен.
– Триста тысяч рублей мало? – удивился толстый.
– А что твои рубли? Немцы все равно придут. Рублями сундуки оклеивать будут.
Белка так и затрепетала от негодования: что же это за человек, для которого и советские рубли уже не рубли?
А толстяк продолжал:
– Не хочешь на рубли, получай долларами.
– Сколько?
– Пятьдесят тысяч…
– Нет, брат, ищи дураков в другом месте. Меньше, чем за сто тысяч не уступлю.
– Послушай, Белотелов, – вышел из терпения толстый, – что ты торгуешься, как баба на толчке? Это же – доллары!
– Но ты не забывай, что ты покупаешь, – возразил Белотелов. – Золотая Долина, брат, почище вашей Аризоны…
Белотелов! Золотая Долина! Белка так и замерла, боясь пропустить хоть одно слово: в этом мерзком торге один бессовестно продавал, а другой без зазрения совести покупал нашу советскую землю.
– А ну, покажи бумаги!
«Бумаги! – еще больше насторожилась Белка. – Уж не те ли, о которых говорили сейчас Мария Ефимовна и Павел Васильевич?»
Чиркнула зажигалка, зашуршала бумага, и Белка, выглянув из‑за кирпичей, увидела двух человек, склонившихся над белыми листами. Наверное, такая ненависть к предателям горела в Белкиных глазах, что Белотелов, почувствовав эту ненависть, повернул свою чурку с большим носом.

Как он вздрогнул, когда увидел Белкино лицо! Хотел что‑то сказать тому, другому, а не мог – губы от страха прыгали.
Толстый заметил по лицу Белотелова неладное, обернулся…
«Ну, – подумала Белка, – сейчас они убьют меня, как Павлика Морозова…» – и хотела уже кричать, звать на помощь, но толстый вдруг кинулся вон из подъезда. Исчез и Белотелов, а в дверь протиснулись сразу два мальчика. Они пошептались и полезли на чердак, но тут же спустились.
– Это кто‑нибудь нечаянно так доски положил, – сказал один, – а ты и подумал, что Васька тебя вызывает.
– Не может быть, – спорил другой, – Молокоед где‑нибудь здесь: его сигнал.
Тогда Белка, наконец, поняла, что это и есть, должно быть, верные люди, и шепнула:
– Ребята, вы кто?
Они от страху чуть не убежали, но в дверях остановились:
– А ты – кто?
– Вы не бойтесь! Я от Молокоеда.
– Ура! – обрадовались они, чуть не крича во все горло.
– Не кричите! – предупредила Белка. – Я здесь с секретным поручением, а вы орете.
Это были Никитка Сычев и Мишка Фриденсон.
Сыч сразу заметил сигнал в чердачном окне, но сначала сбегал за Мишкой, так как после прилета голубя оба стали главными хранителями нашей тайны.
– Ну рассказывай! – сразу стали просить ребята. – Нашли что‑нибудь?
– Конечно, нашли! Молокоед да не найдет!
– А он тебя уж за нами прислал, да? – горячился Мишка. – Так мы можем хоть сегодня собраться. Только ты нас жди.
– Нет, Молокоед просил передать, что еще не время играть Большой Сбор. Но он призывает вас быть начеку, чтобы по первому сигналу двинуться в поход.
– Всем классом?
– На этот счет Молокоед даст указания, – сдержанно ответила хитрая девочка. – А пока, кроме вас двоих, никто ничего не должен знать.
– Передай Молокоеду, чтобы он долго не тянул, – попросил Мишка, – у нас уже все готово.
Ребята рассказали Белке о том, чего я даже и не предполагал. В нашей школе, оказывается, продолжаются занятия! Как только мы ушли в свой поход, так нашлось и здание, и все. Школа разместилась теперь в трех помещениях, а классы с пятого до седьмого учатся в одном помещении.
И вот в нем творилось сейчас черт знает что! Когда Мишка получил от меня голубеграмму, в классах началось столпотворение. Ребята обрадовались так, словно мы впервые достигли Северного полюса.
– В поход, в поход! – кричали они на переменах. – Проверьте порох в пороховницах!
Но как только появлялся кто‑нибудь из взрослых, все набирали в рот воды. Наших товарищей по нескольку раз вызывали в учительскую, где их допрашивал следователь, но никто не проболтался о том, куда мы исчезли. Даже моей маме ребята ничего не сказали.
Пионервожатая провела специальные сборы в пятом «В» и шестом «А». Она всячески доказывала, что мы плохие и недисциплинированные. Тот, кто знает о бегстве и молчит, поступает не по‑пионерски…
Тогда Мишка начал резко критиковать вожатую. Он сказал, что главный виновник всей этой истории – сама Аннушка. Вожатая даже опешила и глаза вытаращила.
– А что тут удивляться, – резал Мишка. – Я правильно говорю.
Все стали кричать:
– Правильно! Говори, Мишка!
– Ты разве вожатая? – продолжал Фриденсон. – Тебе бы только отметки. Все помешались на отметках: и учителя, и директор, и родители, и ты туда же. А ведь у нас есть душа, – сказал под конец речи Мишка, – и эта душа хочет романтики. Об этом даже в «Комсомольской правде» напечатано.
Аннушка ответила, что вся романтика как раз и состоит в хороших отметках, но тут поднялся шум и гам, и вожатая уже не рада была своим словам.
– Кто военную игру запретил? – кричал Никитка Сычев. – Ты!
– Боялась, наверно, что уроков не выучим, – сказал Мишка.
– Испугалась, как бы мы друг друга из палок не перестреляли! – крикнул Горшок.
Все принялись хохотать, и из сбора так ничего и не вышло.
– Ты понимаешь, – рассказывал Белке Фриденсон, – после этого нас замучили лекциями «О дружбе и товариществе». И все ссылались на Павла Корчагина. А, по‑моему, будь Павка сейчас в нашей школе, он первым бы встал на Тропу и пошел с Молокоедом.
– Факт, пошел бы, – подтвердил Никитка. – Не такой Корчагин парень, чтобы сидеть сложа руки, когда идет война с фашистами.
Разговор, возможно, кончился бы тихо‑мирно, если бы Белка не попросила ребят помочь разыскать Левкину маму. Ребята сначала смутились, потом сообщили тяжелую весть, от которой Белка только охнула и села на порог. Оказалось, Галина Петровна, узнав о гибели своего Левки, заболела от горя и слегла. А еще через день ей принесли похоронную, в которой сообщалось: Григорий Александрович Гомзин пал смертью храбрых при защите Советской Родины. У Галины Петровны после этих страшных потрясений случилось что‑то с сердцем, она лежит уже неделю в больнице, и врачи боятся за ее жизнь.
От жалости к Левке Белка заплакала, а ребята стали ее успокаивать. Но она набросилась на них, как взбесившаяся тигрица:
– И вы называете себя хорошими товарищами? По‑вашему, это называется товариществом? У Левки умирает мама, а вы не говорите ей, что он жив и невредим. Думаете, зачем вам посылал голубя Молокоед? Хотел, чтобы вы успокоили матерей.
Вот интересно, ничего не говорил я об этом Белке, сама она догадалась. Пойми после этого девчонок: то глупы и болтливы, как сороки, то – гений ума и премудрости бездна!
– «Павка бы тоже встал на Тропу!» – передразнила Белка Мишку. – Эх ты, тропарь! Да Павка в ваши годы понимал в тысячу раз больше, он умел отличить игру от настоящего дела. Туда же, к Павке примазываетесь! Я бы на месте вашей Аннушки взяла да и поисключала вас всех из пионеров. Вот подождите, доберусь до Молокоеда, он у меня узнает, как утопленником прикидываться!
Белка распалилась до того, что даже не попрощалась с ребятами и убежала. Сыч и Фриденсон с минуту стояли почти без сознания.
Вдруг Мишка схватился за голову:
– А голубь‑то!
Они сбегали за голубем и выскочили к заставе, где все прохожие ждали обычно попутную машину. Белки на заставе не было. Ребята сели и стали ее ждать.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ДАЛЬНЕЙШИЕ ПОХОЖДЕНИЯ БЕЛКИ. «Я ДАЛА КЛЯТВУ». ПОД АРЕСТОМ. АМЕРИКАНСКИЙ ЗАМОК

Белка не пошла на заставу. На Почтовой улице она остановилась…
Было поздно. Нюра знала, что родители ее беспокоятся, знала, что я сижу на тропе у Черных Скал, жду ее и тоже беспокоюсь. Но открытие, которое она нечаянно сделала, подслушав разговор Белотелова с толстым человеком, не давало ей покоя. Она чувствовала, что должна как‑то обезвредить предателей, а как – не знала.
В НКВД идти не хотелось: все равно не поверят, а будут требовать Молокоеда. Только время потеряешь на разговоры с этим насмешником Любомировым. Сказать Никитке и Мишке? А что толку? Сами они ничего сделать не смогут, а в НКВД вряд ли им поверят больше…
Белка снова побежала к нам.
Едва услышав стук в дверь, мама распахнула ее и, увидев Белку, радостно вскрикнула. Белка только тут сообразила, что мама уже прочитала записку.
– Так Вася жив? Это правда? – забросала вопросами Белку мама.
– Конечно, жив, Мария Ефимовна. Ведь я же вам писала. Он просил меня узнать, как вы живете, и вообще… дать знать.
Мама так и сияла. Лицо ее порозовело, глаза блестели, и Белка даже удивилась: на щеках мамы она увидела ямочки, которых до этого не было, хотя вообще‑то, сколько я помню маму, у нее всегда были ямочки.
Маме, конечно, не терпелось узнать, где я сейчас. Но на этот‑то вопрос Белка ответить отказалась. Мама рассердилась, стала кричать:
– Скажешь ли ты, злая девчонка, где он?
– Не могу, – твердила Белка одно и то же. – Я дала клятву.
– Ну, это мы еще посмотрим! – пригрозила мама. – Я сведу тебя сейчас в милицию.
– А что вы меня пугаете милицией? Мой папа всегда говорит маме: «Не надо пугать детей милицией. Надо, чтобы дети любили милицию, а не боялись». В милиции меня сразу поймут, а вы не понимаете… Я же клятву дала…
Мама совсем из сил выбилась:
– Ну что мне с тобой делать! Неужели ты не понимаешь мое состояние? Ведь я потеряла Васю, совсем потеряла, его уже из домовой книги выписали, а ты знаешь, где он, и не говоришь.
– Нельзя, потому и не говорю.
Мама взглянула на Белку даже с ненавистью:
– Так зачем же ты сюда пришла? Мучить меня пришла?
Белка расплакалась:
– Ну зачем вы так? Я пришла к вам с добром, а вы…
Маме или жаль стало Белку, или она хотела воспользоваться тем, что та раскисла, и узнать, где я нахожусь, но только, подойдя к Белке, мама обняла ее, начала гладить по рыжим волосам.
– Зачем же ты все‑таки, глупенькая, опять пришла? – ласково спросила она.
Белка совсем расстроилась и заплакала еще сильнее.
– Я пришла… чтобы сказать… Белотелов этот – предатель. Он… бумагами Павла Васильевича торгует… Продает их… толстому… за доллары, потому, что… рублями, говорит, сундуки оклеивать… будут…
Мама ничего из подобного бормотания понять не могла, но насторожилась. Видимо, Белотелов и у нее поперек горла стоял. Когда Белка успокоилась и рассказала вразумительнее о том, что узнала в подъезде, мама даже вскрикнула от возмущения:
– Подлая тварь! Так вот кто затесался в друзья к Павлу Васильевичу! Он ждет немцев, выходит. Выкрал документы на Золотую Долину и продает какому‑то американцу!
– Мария Ефимовна! – пустилась на хитрость Белка. – Я вам все расскажу, только вы выполните сначала мою просьбу.
Она попросила маму сходить в НКВД к капитану Любомирову и рассказать обо всем, что узнала сегодня о Белотелове.
Мама сразу стала одеваться. Она велела Белке немного посидеть в квартире, расцеловала ее и вышла.
Белка с облегчением вздохнула. Ну, думает, теперь я два дела сделала: и в НКВД о Белотелове сообщила, и от Марии Ефимовны вырвалась.
Она послушала, как мама стучит каблуками, и, когда хлопнула дверь, заторопилась убегать.
Но дверь была заперта: мама нарочно сильно хлопнула ею, чтобы американский замок автоматически щелкнул и Белка не смогла убежать.
Вот тут‑то Белка и начала метаться. Она кричала, чтобы ей открыли, но, видя, что все бесполезно, вышла на балкон и стала думать, сильно ли она разобьется, если прыгнет с четвертого этажа.
А по тротуару около дома шли в это время двое. Белка узнала Никитку и Мишку: они возвращались с тракта.
Услышав Белкин голос, ребята сломя голову бросились вверх по лестнице.
– Откройте! – шептала она в щелочку. – Мария Ефимовна арестовала… Только скорее, а то она придет, и тогда будет плохо.
Ребята тут же убежали, принесли вскоре целую связку ключей и начали подбирать к замку.
Ни один не подошел.
– Ну, ясно! Замок‑то американский!
– Американский? – воскликнул Мишка. – Тогда все очень просто.
Он вынул из кармана перочинный нож, сунул в скважину, повернул, и дверь открылась.
Белка выскочила из нашей квартиры, дверь снова захлопнули.
Когда все выбежали на улицу, Мишка и говорит:
– У американцев все такое, как этот замок. Снаружи мудреное, а вставишь простой гвоздь – чик! – и открылось. Липа!
– Это правда, – заметил Никитка. – Возьми хоть их свиную тушонку, которую они нам привозят. С виду – продукт, а попробуешь – мыло. Скользкая и пахнет аптекой.
Но Белке некогда было слушать рассуждения. Она попросила проводить ее до заставы, дождалась машины.
Мишка сунул ей все‑таки в последний момент ящик с голубем:
– Смотри, не забудь. Передашь Молокоеду.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
О ЧЕМ КРИЧАЛИ ЛЯГУШКИ. БЕЛКА ПОКАЗЫВАЕТ ХАРАКТЕР. СХВАТКА. СЛОВА, КОТОРЫЕ ТРУДНО ВЫГОВОРИТЬ

Чем больше я думал над разговором старика с Белотеловым, тем яснее мне становилось, что мы отправили Белку в город не с золотом, а с медной рудой. Снова и скова вспоминал гнусный смешок старика и сидел под елкой, как оплеванный, даже боялся в глаза ребятам смотреть.
«И надо же быть таким идиотом! – ругал я себя. – Вообразил, что золото лежит прямо наверху, – только собирай в мешочки и покупай танки. А еще читал Мамина‑Сибиряка!»
Димка уже заметил, что со мной творится что‑то неладное, и несколько раз спрашивал:
– Тебе плохо, Молокоед, да?
– У него, наверное, опять началась золотая лихорадка, – хихикнул Левка,
Я хотел смерить Левку, как прежде, презрительным взглядом, но вместо этого отвернулся: боялся – заплачу.
Особенно страшила меня встреча с Белкой: что‑то она сейчас обо мне думает, что скажет?
Вечером я вышел к Черным Скалам. Кругом было темно, словно у меня на душе. В канаве у самых ног возились лягушки и, стараясь перекричать друг друга, орали, как мне казалось, одно и то же:
– Дурак! Дурак!
Я нащупал около себя камень и бухнул им в самую середину лужи.
Лягушки смолкли, но через минуту одна не выдержала и, дразня меня, буркнула:
– Дурак!
Долго я ждал. Уже, казалось, прошли все машины, а Белки не было.
Наконец вдали мелькнул свет фар. Недалеко от меня машина круто остановилась, и из нее выскочила Белка. Шофер загремел ведерком, крикнул Белке:
– Ну вот, Нюрка… Тебя и впрямь встречать пришли. А я, по совести говоря, не верил: какой, думаю, дьявол будет ждать в такой темноте на большой дороге!
Словоохотливый шофер долго мешал нам. Он все удивлялся моему геройству, а узнав, что я намерен возвращаться тотчас на Зверюгу, воскликнул:
– И нисколько не боишься?
– Не понимаю, чего можно бояться ночью в лесу! – ответил я, хотя, откровенно говоря, идти сейчас обратно в Долину мне не особенно нравилось.
– Оля! – обратился шофер со смехом к кому‑то, кого я не видел. – Ты бы согласилась сейчас пойти в Золотую Долину?
– Что ты, дядя Миша! – послышалось из кабины. – Я и днем ни за какие деньги не пошла бы.
– А почему? – поинтересовался я.
– Ой, что ты! – ответил тот же женский голос. – Да там нехорошо. Туда идти – надо особую молитву знать.
Шофер набрал ведерко воды, залил в машину и, пожелав мне удачи в рыбной ловле (я объяснил ему, что рыбачу на Зверюге), оставил нас с Белкой в кромешной тьме.
– Ну что? – спросил я, видя, что Белка не хочет начинать разговор. – Ты не бойся, говори все, как есть. Я ведь уже знаю, что это… не золото.
Голос мой осекся, и Белка, видимо, начала бояться, как бы я не заплакал.
– Ты не горюй, Молокоед, не падай духом… Не так уж все плохо, как ты думаешь.
Она рассказала мне все свои приключения в Острогорске. Когда я узнал, как принял наше открытие академик Туляков, то не выдержал и, забыв все индейские привычки, хлопнул по‑русски шапкой оземь и крикнул «ура».
Белка выждала, когда я успокоюсь, и неожиданно спросила:
– А ты знаешь, что вас уже нет в живых?
– Как – нет в живых? – не понял я.
– А так… Вас уже и из домовой книги выписали и в школе из списков учеников вычеркнули! Вы же утопленники!
Мне стало весело от того, что удалось так ловко всех одурачить, и я расхохотался.
– Тебе смешно?! – вдруг крикнула Белка, и голос ее зазвенел от негодования. – И тебе не стыдно? А ты знаешь, что Левкина мама по твоей милости лежит при смерти?
И пошла и пошла отчитывать, да так, как меня никогда еще в жизни никто не отчитывал.
– Я думала, ты в самом деле умный, хороший парень, а ты… Начитался всякой ерунды и завоображал: «мы встали на Тропу», «у нас на Тропе»… Эх, ты!
Она подала мне ящик с голубем, круто повернулась и, ни слова не сказав, пошла по тракту в сторону Острогорска, где недалеко от Выжиги был ее дом. Я бросился вслед, но она обернулась и крикнула:
– Отстань! Мне даже смотреть на тебя противно.
Я все же с километр, если не больше, шел за ней, так как думал, что она погорячилась и раскаивается теперь: ведь очень темно, а идти далеко, и она, наверное, боится. Белка и в самом деле остановилась, стала меня ждать.
– Ты не думай, что я отказалась от своих слов… Я тебе еще раз говорю: ты мне противен. А остановилась я, чтобы предупредить, не говорите сразу обо всем Левке. Если уж сумел убить мать, так хоть сына не убей.
Если бы я не боялся навести на читателя тоску, то, наверное, десять страниц посвятил бы описанию своих переживаний. Мне было до того тошно, что я даже не заметил, как дошел до Черных Скал и свернул с тракта. Тропинка, по которой днем так хорошо было идти, теперь стала вдруг неровной, я все время спотыкался, а иногда и совсем сбивался с нее в сторону. Меня начинал мучить страх. То мне казалось, что на тропинке стоит человек, то чудилось, что кто‑то идет следом. Я уж забыл о встрече с Белкой, а все время думал, что снова за мной крадется старик, который прячется, а от него не спрячешься. На одном повороте кто‑то выскочил у меня прямо из‑под ног, с шумом бросился в кусты и захохотал так дико, что я даже вспотел от страха. И хотя, понял, что это, должно быть, сова, а все равно испугался.
Наконец я вышел к Зверюге. Чтобы не столкнуться нечаянно со стариком, спустился к самой реке и стал пробираться берегом. В хижине горел огонь, и, как и вчера, между костром и дверью кто‑то сидел. Наверно, ребята опять чучело выставили. Я осторожно пошел на огонь и чуть не наскочил на человека, который лежал, притаившись, на земле. Вначале я подумал, что это Димка, и уже хотел его окликнуть, но в это время костер в хижине вспыхнул ярче…
Что бы вы сделали на моем месте? Не знаю, что бы вы сделали, когда у вас нет ни топора, ни ружья, ни даже обыкновенной палки, а я лег на землю позади человека, почти рядом с ним, и не спускал с него глаз.
Весь страх у меня исчез, а осталась только злоба к этому выродку, который подкарауливает с винтовкой людей, как боровую дичь.
«Ах же ты, – думаю, – изверг проклятый! Лежишь, караулишь? Я вот тебе сейчас подкараулю! Ты у меня узнаешь, как из темноты да из кустов в людей стрелять!»
Смотрю, он зашевелился, сел и начал шарить в траве. В тот же самый момент я увидел, как шагах в десяти впереди тоже приподнялся кто‑то с земли и сел. Это был Димка. Он лежал в карауле, как я вчера, а этот пес заметил его и только ждал, когда он приподнимется с земли. Целиться в Димку против огня было легко, весь он был теперь, как на ладошке. Старик уже нащупал ружье, встал, и я услышал, что он осторожно щелкнул затвором. Больше я ждать не стал, сделал неслышно три больших шага, как кошка, прыгнул ему сзади на спину.
Старик не удержался и повалился назад, выпустив из рук винтовку. Я изо всей силы, на какую только был способен, ударил его ногой в голову так, что у него даже зубы лязгнули, потом бросился за винтовкой.
Он оказался вертким, гадина: пробежал на четвереньках, как паук, несколько шагов и нырнул в темноту. Я направил в его сторону винтовку и, не целясь, шарахнул так, что все горы загрохотали и занимались перестрелкой минуты две или три.
– Теперь, гад, будешь знать, как подкарауливать! – сказал я в темноту и, подобрав ящик с голубем, пошел вместе с Димкой к хижине.
Меня всего трясло от этой схватки, но я все же вспомнил, что нельзя нам всем уходить в хижину. Поэтому скомандовал Димке стать за стеной, взвести курок и поглядывать вокруг, а сам присел к костру, потому что валился с ног от усталости и всех переживаний.
Левка, конечно, тоже не спал. Он начал приставать ко мне с расспросами насчет Белкиной поездки (как раз то, чего я боялся!).
– Ты знаешь, Левка, мне сейчас надо выспаться, – схитрил я, – иначе свалюсь.
– Ну спи, Молокоед, – согласился он. – Завтра расскажешь.
Когда Левка задремал, я выбрался к Димке и шепотом сообщил о несчастьях, какие свалились на нашего товарища.
– Нельзя сразу говорить, – согласился Димка. – Надо его сначала подготовить.
«Подготовить‑то подготовить, – думал я, – а вот как мне тебя подготовить: ведь ты и до сих пор не подозреваешь, что в мешочках не золото, а медная руда».
К счастью, все получилось проще, чем я думал.
– А ты знаешь, Молокоед, – неожиданно произнес Димка. – Окунев, может, вовсе и не золото имел в виду, когда завещал искать вверх по ручью.
Услышав такое предисловие, я насторожился.
– Ведь он же ни слова не пишет о золоте, – продолжал мягко убеждать меня мой славный, умный товарищ. – Может, он там железо искал или… медь.
– Димка, не крути! Говори, ты что‑то знаешь?
– Я все знаю, Вася, знаю, что Белка увезла в мешочках совсем не золото.
Дубленая Кожа тоже слышал обрывки разговора в пещере, сразу понял все, но не хотел меня расстраивать. Он верил в то, что мы сделали большое открытие. И, как видите, не ошибся.
– Надо, Молокоед, сходить вверх по ручью еще раз. Если уж старик так дрожит за то место, наверное, там большие сокровища.
Я обещал подумать над этим, а утром сообщить план дальнейших действий.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ЕЩЕ ОДНА ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ. ОН КУСАЕТСЯ. «ВЕРНИСЬ В СВОЙ ВИГВАМ». МЕДНЫЕ ГОРЫ. СТАРИК ЗАМЫШЛЯЕТ ЗЛОДЕЯНИЕ

Остаток ночи мы провели спокойно. Старик больше не показывался, и мы уже начинали думать, что мне удалось его ранить.
– Издыхает, наверно, в пещере, как волк в норе, а мы боимся, – сказал Левка. – Пошли его вязать.
– Нет, надо сначала проверить, – предложил я.
– А как?
Хотя я уже был сыт по горло всеми индейскими хитростями, я не удержался от них и на этот раз.
Мы взвалили на себя кое‑какие вещи и направились к выходу из Золотой Долины. У сторожевой скалы свернули в лес, но не пошли по тропинке, а обогнули скалу с противоположной стороны и вскарабкались наверх. Там спрятались за выступ и стали наблюдать.
Не прошло и двух минут, как из воронки выскочил старик, живой и невредимый. Он быстро пробежал все расстояние, отделявшее скалу от пещеры, и остановился на тропинке. В руках у него снова было ружье.
– Бери на мушку и стреляй! – прошептал Левка, завозившись от нетерпения.
Но я не выстрелил – какой толк в том, если мы привезем в Острогорск труп вонючего старикашки! Негодяй нужен живой, у него тайна Золотой Долины.
Между тем старик, видимо, заподозрил неладное. Не найдя нас на тропе, он понял, что мы не могли так быстро подняться в гору и, очевидно, испугался засады. Ружье‑то теперь было и у нас!
Поминутно оглядываясь, шаря глазами по кустам, он прошелся вдоль опушки и снова исчез в воронке.
– Теперь смотрите на пещеру! – сказал я.
Через несколько минут недалеко от воронки зажглась светящаяся точка, и яркий солнечный зайчик опять начал плясать по Долине.
Сомнений не было: старик все время следил за нами через какое‑то приспособление вроде перископа.
Мы засекли светящуюся точку и с Димкой лесом стали приближаться к ней. Левка остался на скале, чтобы своими сигналами помогать нам отыскать точку, если мы почему‑либо перестанем ее видеть.
Действительно, как только мы сошли со скалы, таинственное светящееся пятно исчезло, хотя солнечный зайчик все еще носился по окрестности. Скоро со скалы послышался крик сойки. Это Левка сигналил о том, что мы поравнялись с источником света. Мы легли на землю и поползли от опушки к реке. Снова крик сойки, – значит, мы где‑то уже у цели. И вдруг сойка крикнула несколько раз подряд, словно Левка хотел сказать нам: «Да вот же он! Хватайте, держите, бейте!» В тот же миг мы увидели тонкую трубку, торчавшую из‑под земли; на конце ее был стеклянный колпак, похожий на микрофон. Мы вскочили. Размахнувшись прикладом, я ударил, и осколки битого стекла брызнули со звоном во все стороны. Металлическая трубка, как змея, втянулась в нору, но… У нее уже не было жала.
Левка стоял во весь рост на скале и в восторге крутил в воздухе шапкой. Димка нагнулся к отверстию, где исчезла трубка, и крикнул в дыру:
– Ну как? Видишь теперь? Смотри: я показываю тебе кукиш. На, выкуси!
Под нами что‑то грохнуло, Димка отдернул руку и, улыбаясь бледными губами, медленно произнес:
– Вот тебе раз! Он – кусается.
Старик выстрелил в отверстие, но пуля только обожгла и ободрала слегка Димке палец. Хорошо еще, что выстрелил старик не тогда, когда Димка с ним переговаривался!
Мы с облегчением вздохнули: теперь враг был не так уж страшен. Хватит ползать на карачках, можно разогнуться и ходить по Долине во весь рост!
Я велел Димке посидеть у воронки, а сам ринулся к хижине. Там я нашел Левку и… Белку. Она все‑таки пришла. А зачем, если я такой противный?
Еще издали было слышно, как Левка, уже, видимо, рассказав о нашем новом приключении, громко и весело кричал:
– Теперь – все! Теперь перестанет шляться по Долине! Теперь о нем не скажут: его не видят, а от него не спрячешься. Ослепили старикашку!
«Наверно, Белка еще не успела передать про несчастье, – решил я. – Иначе он вел бы себя иначе».
– Молокоед, – сказала Белка, когда я открыл дверь, – что с тобой? На тебе лица нет!
– А куда же оно девалось? – невесело улыбнулся я, не зная, как мне вести теперь себя с Белкой.
Зеркала у нас не было, и я посмотрел в котелок с водой: почти черное, худое лицо с воспаленными глазами… Попробуй не поспать трое суток – не только лицо, голову потеряешь!
Белка забеспокоилась, стала всячески ухаживать за мной, рылась в аптечке, отыскивая лекарство.
– Тебе надо срочно лечь, Молокоед, – приговаривала она. – Ложись, а я буду около тебя дежурить.
«Вот подлиза! – думал я. – Теперь юлишь, а вчера что говорила?»
И нарочно, чтобы позлить Нюру и отомстить за вчерашнее, я перешел на индейскую речь:
– Слушай, Рыжая Белка, мы теперь встали на Тропу Войны, где женщинам делать нечего. Вернись в свой вигвам и займись женским делом.
– Подумаешь! – сразу вспыхнула она, сощурив свои реснички. – Тогда мы пойдем с Дубленой Кожей рыбу ловить.
Она взяла удочку, подбежала к Димке и, схватив его за руку, потащила к реке.
Мне тоже, может быть, хотелось ловить с Белкой рыбу, но я взял себя в руки и сказал Левке все на том же индейском языке:
– Слушай меня, Федор Большое Ухо! Ты привел сюда эту женщину, и наше мужество растаяло под огнем ее глаз. Ты видишь этого юношу, который стоит сейчас у реки? Он делает вид, что его интересует крошечная уклейка, которая теребит муху на удочке. Но его сердце уже размякло: это не сердце воина, а кусок слизи. Иди и прогони отсюда Рыжую Белку.
– Она же обидится, Молокоед! – пролепетал Левка. Но мое сердце ожесточилось:
– Вот и хорошо, что обидится. Постарайся обидеть ее сильнее, Большое Ухо, чтобы васильки ее завяли и тебе больше не хотелось в них смотреть, обидь ее так, чтобы она заплакала и ушла.
Но когда Левка тихо побрел к берегу, я крикнул ему вдогонку:
– Пусть Рыжая Белка придет нас провожать!
Как только мы втроем снова собрались у костра, я рассказал ребятам свой план.
Димка и Левка должны все время вертеться недалеко от пещеры, делать вид, что моют песок и ищут золото, а я проберусь в лес и пойду вверх по ручью до котловины. Там я разведаю, что нужно, и завтра же мы уйдем в город, чтобы доложить обо всем Тулякову и навсегда распроститься с проклятой Золотой Долиной.
– Надо быть круглым идиотом, чтобы, не сказавшись никому, убежать из дому.
Левка и Димка очень удивились моим словам, а Димка засмеялся:
– Не ты ли самый круглый?
– Это мы еще посмотрим, кто круглее – ты или я. А пока прошу не вступать в пререкания.
Винтовку я оставил, чтобы ребята могли дать мне сигнал об опасности, а сам взял кирку и пошел в свое последнее путешествие по Золотой Долине.
Теперь я уже не боялся старика: он сидит, как крот, ослепленный в своей пещере, и вряд ли рискнет показаться наружу при дневном свете, когда у нас есть винтовка. А если все‑таки выползет, ему не удастся выстрелить мне в спину: мои верные товарищи меня предупредят. Поэтому я не стал карабкаться к тропинке над ущельем, а спустился к самому ручью, где мы побоялись идти в прошлый раз с Димкой.
Чем дальше я шел, тем угрюмее становилось ущелье. Местами огромные камни, как плотины, преграждали путь ручью; он образовывал озерца и пруды, откуда падал гремящими водопадами.
Скоро мне стали попадаться те самые кристаллы, которые мы приняли за золото. Сначала я собирал их в карман, но их становилось все больше, и я, наконец, прекратил это пустое занятие. Меня сейчас интересовала котловина в верховьях ручья. «Именно в ней – разгадка Золотой Долины», – думал я.
Котловина была больше, чем мы предполагали. За поворотом, где она огибала скалу, открывалось продолжение впадины. И везде я видел следы работы людей: углубления, ниши…
Я взобрался на один из выступов и ударил киркой в скалу. Посыпались искры, а кирка зазвенела, будто я стукнул ею о железо. Я ударил сильнее, и мне удалось отбить от скалы небольшой камешек. Он был очень тяжелым и блестел.
«Ого! – подумал я. – Это не камешек, а что‑то другое».
Я стал бить скалу в разных местах, и везде от нее отлетали такие же тяжелые, блестящие куски.
«Это и есть, конечно, медная руда», – решил я и, набив ею полные карманы, вышел на тропинку.
Теперь мне все стало ясно. Одного только я не понимал, зачем этот кощей охраняет руду? Если бы золото – тогда понятно. Золото можно продать, но кому нужна руда?
Надо же было так случиться, что я получил ответ на этот вопрос уже через несколько минут!
Недалеко от котловины мне послышалось, что кто‑то раздвигает кусты и идет навстречу. Я отпрянул в сторону и спрятался за молодую широкую елку. Шли старик и Белотелов. Поравнявшись со мной, они остановились. Белотелов горячо что‑то доказывал. Он говорил о какой‑то выгодной сделке и о том, что другого выхода нет, но в чем дело, я не мог понять. А старика словно прорвало.
– Идиот, дурак! – неожиданно вскрикнул он и зашепелявил: – Я берег этот клад двадцать лет… для чего? Чтобы ты вздумал его продавать, когда богатштво почти твое? Что эти пятьдешат тышач долларов, ешли тут меди на дешатки миллионов!
– Но ты пойми, – настаивал Белотелов, – материалы Окунева меняют все дело. Туляков уже поставил всех на ноги. Сюда снаряжается экспедиция. Документы не стоят теперь ни гроша.
– Где немцы? – отрывисто спросил старик. – Ты шлышал шегодня шводку?
– Слышал, – с досадой протянул Белотелов. – Никакого продвижения. Бои местного значения и перестрелка патрулей.
– Ну что они медлят! – вскричал старик и злобно рванул ветку елки, так что деревце даже закачалось.
И тут только я понял окончательно, что это за подлые люди. Оказывается, в архивах Острогорского исполкома хранились документы о Золотой Долине, и это не давало покоя старику. Он боялся, что кто‑нибудь опять начнет интересоваться Долиной и догадается, какое богатство в ней скрыто. Еще больше забеспокоился старик, когда узнал, что за документами охотится агент какого‑то англичанина или американца Уркарта. Тогда старик дал задание Белотелову выкрасть документы из архива, что тот и сделал, воспользовавшись доверчивостью дяди Паши и не постеснявшись подвести друга под исключение из партии.
Наша находка, о которой Белотелов узнал у Тулякова, была поэтому для негодяев все равно, что нож в горло. И Белотелов поспешил найти агента этого Уркарта, чтобы взять свое хотя бы за документы, которые не имели теперь никакой цены.
Но старик рассуждал не так.
– Нет, Генрих, нет! – бормотал он. – Бумаги продавать не надо. Еще не вше потеряно. Может, придут немцы. Тогда моя штарая купшая шнова приобретет шилу.
Тут он перешел на шепот, но я стоял рядом, и мне все хорошо было слышно:
– Надо шрошно найти Голенищева. Он живет по Шоветшкой, номер один. Голенищев ш ними швязан. Пушть вызовет шегодня же ночью бомбардировщиков. Он это может. И пусть разнешут Оштрогоршк в пух и прах. Можно шказать им, что в Оштрогоршке появилшя важный военный объект. Голенищев это может. Отдай ему в конце концов вше наше золото – игра штоит швеч.
– Ты, пожалуй, прав, папа! Это – шанс.
Так вот, оказывается, в чем тут дело! Старик и Белотелов – отец и сын! Но почему старик зовет его Генрихом, если я сам слышал, как дядя Паша говорил: «Пантелеймон»?
– Тебя я прошу, Генрих, об одном. Вштань шам, понимаешь, шам, ш ракетницей в городшком шаду и, когда они полетят, укажи им Шоветшкую площадь. Пушть разлетятшя в прах и ишполком, и горный инштитут ш этими проклятыми окуневшкими документами. И еще одно – убери, ешли можешь, этого Вашьку, а может, и его дружка, как его…
– Димку, – подсказал Белотелов.
– Да, да… Теперь только они нам опашны, больше никто.
– С ними есть еще один.
– Ну тот при них прошто бобиком служит.
«Знали бы вы бобика, – подумал я, – этот бобик кусается».
Белотелов ехидно спросил:
– А Тулякова?
– Того, по знакомштву, шам уберу!
Они повернули обратно к Зверюге, и я уже не слышал, о чем они говорили еще.
Меня била дрожь. За себя я уже не боялся, а боялся за наш город, за маму и академика Тулякова, которых этот жадный кощей только что приговорил к уничтожению.
Опередить негодяев я не мог, так как тропинка была самым коротким путем к Зверюге. Да если бы я и бежал прямиком через лес, заросли были здесь так густы, что я проплутал бы в них до ночи.
Когда я, наконец, выбрался к Зверюге, то сразу понял, почему Димка и Левка не предупредили меня о том, что враги пошли вдоль ручья мне навстречу. Они ловили уклейку! Как вам это нравится? А около них опять прыгала и заливалась смехом Белка. Тоже – птичка!
– Марш отсюда! – заорал я не своим голосом, и вид у меня был, наверно, такой страшный, что, не сказав даже «подумаешь», Белка пустилась от реки во все лопатки. А рыболовам я только бросил: – Эх вы, друзья! Вот из‑за таких друзей люди и получают иногда нож в спину.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ЛЕВКА ОСТАЕТСЯ ЗА СТАРШЕГО. БЕГ НА 80 КИЛОМЕТРОВ. ОЧЕНЬ ПЛОХО, КОГДА НЕ ВЕРЯТ. ОДИН НА ОДИН. ПРЫЖОК В ТЕМНОТУ. ПОЧЕМУ ТАКИЕ БОЛЬШИЕ ВАСИЛЬКИ?

Левка был, конечно, чечако. Но теперь я доверял ему больше, чем Димке. Все‑таки Димка здорово опростоволосился с этой Белкой. Он, видите ли, хотел похвастаться перед ней тем, как ловко дергает из воды уклеек. Она визжала и хлопала в ладоши над каждой рыбкой, а он, дурак, таял и все просмотрел – и Белотелова, и старика, и то, как они увязались следом за мной по ручью.
Поэтому я сделал вид, что Димки здесь вроде как и нет, а советовался и говорил с одним Левкой.
– Ты понимаешь теперь, Левка, что к чему? – спросил я, рассказав все, что подслушал у этих злыдней. – Мне надо срочно бежать в Острогорск, чтобы опередить Белотелова и сорвать их злодейский план. И я сейчас же побегу. А тебя, – я подчеркнул «тебя», чтобы Димка понял, как низко он пал, – тебя прошу не спускать глаз со старика… Вот винтовка, в ней еще три патрона, в крайнем случае, можешь пустить ее в ход.
– Знаешь, Молокоед… – начал, как ни в чем не бывало, Димка, но я даже не взглянул на него и подал руку Левке: – Прощай, старина! Надеюсь на тебя, как на самого себя.
Уже вечерело, когда я выбежал к Черным Скалам. Я не стал ждать попутную машину, так как боялся, что старик опять увязался за мной, и помчался что есть духу по тракту в Острогорск.
«Неужели не будет никакой машины? – думал я, вспомнив, что сегодня выходной день, и тут же решил: – Пусть далеко до Острогорска, но я должен все эти восемьдесят километров пробежать, чтобы успеть хотя бы до полуночи».
Я считал, сколько же мне надо пробегать в час, чтобы быть в городе к двенадцати ночи. Получалось по тринадцати с лишним километров. Многовато. Но надо!
Я припустил во весь дух, но скоро понял, что так задохнусь. Лучше бежать размеренно и дышать через нос каждые восемь шагов. Так, помню, учил бегать мастер спорта в «Пионерской зорьке».
Внезапно я услышал шуршание колес о гравий. Поднял руку, но шофер или не заметил меня, или торопился, проехал не останавливаясь. Я припустил изо всех сил, догнал полуторку и ухватился руками за край кузова. Кое‑как вскарабкался в машину. Шофер гнал, как сумасшедший, бочки из‑под горючего прыгали и катались, и я не знал, где мне от них спастись. Наконец догадался лечь на кабину, ухватился за разбитое окно. «Теперь гони, товарищ шофер. Меня отсюда никакой силой не оторвешь».
Но машина скоро въехала в Березовку, свернула с дороги в какой‑то двор. Я спрыгнул и стал просить шофера довезти до Острогорска, врал ему, что у меня мать при смерти, что везу лекарство, которое одно только и спасет ее, обещал по приезде заплатить сколько угодно: шофер ни в какую.
– Свез бы, милок, раз у тебя такое печальное дело, – говорил он мне все одно и то же. – Даром бы свез. Сам недавно мать схоронил. Но имею важное государственное задание. Не могу.
Я вдруг догадался спросить:
– А сельсовет здесь есть?
Сельсовет оказался рядом, но там уже никого не было. Я все‑таки начал стучать в дверь. Из соседнего дома вышла старушка‑сторожиха, спросила, кто я такой, зачем стучусь ночью в правительственное учреждение и что мне нужно.
И снова пришлось врать насчет матери и лекарства, насчет того, что мне надо позвонить по телефону, чтобы как можно скорее мне выслали навстречу машину.
Старушка согласилась открыть сельсовет, разрешила позвонить.
Я вызвал нашу квартиру и сразу услышал мамин голос.
– Мама! Ты меня узнаешь? Это я, Вася. Ты меня пока не расспрашивай ни о чем, а дай мне сказать, потому что дело очень срочное. Так вот, слушай внимательно: пойди сейчас же в НКВД и скажи, чтобы немедленно арестовали Белотелова, который ходит к дяде Паше. И еще этого… дай вспомнить… Голенищева, он живет на Советской, дом номер один. Это очень опасные враги. Они связаны с немцами. Если их сегодня же, – понимаешь! – сегодня же не заберут, будет страшная вещь. Ты меня поняла?
А она заплакала и стала говорить о том, какой я нехороший, заставил ее столько страдать и что пора, наконец, оставить все эти бредни насчет врагов и шпионов.
Я заверил маму, что на этот раз – не бредни, все очень серьезно и речь идет о жизни многих людей.
Тут она рассмеялась сквозь слезы:
– Я так и знала. Ты опять спасаешь целый город… Дурной! Лучше скажи, откуда звонишь и когда тебя ждать домой?
– Буду часа через два или три. Но я тебя заклинаю, мама, поверь мне хоть раз в жизни: иди сейчас же в НКВД и скажи про Белотелова и Голенищева.
Она обещала, но умоляла приходить скорее, так как будет ждать меня всю ночь.
Старушка ругала меня за вранье, говорила, что нехорошо придумывать такое о родной матери.
Но я сказал ей:
– Это, бабушка, святая ложь. А такая ложь иной раз бывает дороже правды.
– Много ты понимаешь в святости, безбожник, – шумела женщина. – Небось и перекреститься не умеешь, а туда же – святая! Иди отсюда, безбожник окаянный!
Мне и без того надо было уходить. Все не верилось, что мама сходит в НКВД, и я опять побежал. За селом меня нагнала еще одна грузовая машина и сразу остановилась, как только я начал «сигналить».
Из машины выскочил человек, приветливо подал мне руку:
– А, рыбак, здравствуй! Много наловил? Что‑то рыбы у тебя не вижу.
Это оказался дядя Миша, тот шофер, который вчера ночью удивился моему «геройству». Он охотно согласился «подбросить» меня до Острогорска, помог взобраться в кузов и дал газ.
В кузове был еще какой‑то пассажир в плаще с капюшоном. Он стоял впереди, ухватившись руками за кабину, и все время вертел головой то вправо, то влево. Я сидел на борту и восхищался тем, как ловко и быстро ведет машину дядя Миша.
«Так я успею добраться до Острогорска за час! – радовался я. – И если попросить, то дядя Миша, пожалуй, не откажется подвести меня прямо в НКВД».

Пассажир, который был со мной в кузове, вдруг оглянулся, отбросил капюшон и стал приближаться вдоль борта ко мне. Я взглянул на него и сразу узнал Белотелова. Теперь я видел, что от него не отвертеться: пристукнет сейчас и выбросит из кузова, так что гадай потом милиция, отчего и почему на дороге неизвестный труп… Кричать бесполезно, на ходу дядя Миша ничего в кабине не услышит, да и не хотелось мне кричать перед этой очкастой змеей. Немцы наших коммунистов вон как пытают, а коммунисты и то не кричат. А я стану унижаться перед гадиной? Я сделал вид, будто меня сильно качнуло, и перескочил на другой борт, Белотелов пошел, покачиваясь от толчков, в мою сторону. Я перебежал в задний угол. Он опять стал двигаться ко мне. Тогда я увидел, что дело плохо, встал на борт и прыгнул в темноту.
Все вокруг меня зазвенело, в глазах пошли огненные круги, а тело стало тяжелое‑тяжелое, и уже ни рукой, ни ногой я шевельнуть не мог. С трудом рассмотрел: грузовик далеко чернеет, но не шумит – остановился.
Хлопнула дверца машины, и послышался голос дяди Миши:
– Нашел?
– Нет, – откликнулся где‑то близко от меня Белотелов.
«Значит, – подумал я, – Белотелов нарочно остановил машину, чтобы найти меня и в потемках добить».
Я хотел крикнуть дядю Мишу, но вместо крика у меня из горла вырвалось какое‑то мычание.
– Не нашел?
– Как сквозь землю провалился!
Теперь Белотелов был где‑то совсем близко, я слышал, как его сапоги чавкали в грязи, как он поскользнулся, упал и нехорошо выругался. И вдруг я увидел на еще светлом фоне вечернего неба его тяжелую, неуклюже взмахивающую длинными руками фигуру.
Откуда у меня и сила взялась: я стал на четвереньки и пополз с дороги.
Перебрался кое‑как через кювет и лег, прижавшись лицом к холодной, скользкой земле.
Я слышал, шаги Белотелова стихли где‑то против меня, и невольно приподнял голову. Мой враг стоял на дороге и прислушивался. Потом по левому кювету прошел в сторону машины, вернулся по правому и опять оказался около меня, чуть на руку мне не наступил. Но ноги его стала засасывать грязь, он выругался, вылез к кювету на твердую почву, скрипнув зубами, простонал:
– Растяпа! Никто бы не узнал – расшибся, и все.
– Поехали! – крикнул дядя Миша. – Наверно, опять где‑нибудь рыбку ловит. Смелый парнишка – люблю таких. Рыбачок! – весело закричал он. – Ты где? Мы поехали.
Машина загудела и ушла. Кругом темень, ни души, а я ни встать, ни ползти не могу. Правая нога болит и болтается, как неживая. Голова тоже болит, и на лице не поймешь что – не то грязь, не то кровь…
И тут я снова вспомнил, что враг мчится сейчас к городу. Сжал зубы, со стоном опираясь на руки и левое колено, попробовал ползти. Руки вперед выброшу, ухвачусь ими за кусты или просто за землю и подтягиваю туловище. Как червяк.
При спуске в кювет руки у меня поскользнулись, я куда‑то покатился, а что дальше было – не помню.
Очнулся уже не в кювете, а в чьем‑то доме. Надо мной был низкий белый потолок, и кто‑то лил мне в рот противную водку. Может, оттого и очнулся, что даже от запаха водки меня всегда тошнило.
Кто‑то осторожно мокрой тряпкой вытер мне лицо.
– Э, да это начальник! – услышал я над собой знакомый голос. – Как тебя угораздило? То меня хотел в плен взять, теперь сам в мои руки попался.
Я открыл глаза и решил, что теперь‑то уж погиб: надо мной склонилась рыжая голова фрица, которого мы упустили, когда пробирались в Золотую Долину.
Из‑за плеча немца выглядывала пушистая, такая же, как у него, рыжая головка с огромными, в пятак величиной, васильками.
«Почему такие большие васильки?» – подумал я и опять, наверно, потерял сознание. Потому что, когда снова открыл глаза, увидел около себя только Белку.
– Это кто? – шепотом спросил я, кивнув в сторону фрица.
– Это? Мой папа. Он тебя знает. А ты, что, под машину попал? Больно, да?
Я молча кивнул и даже не обрадовался тому, что Соколов оказался все‑таки советским человеком. Мысль, что Голенищев, может быть, уже вызывает самолеты, а Белотелов стоит наготове с ракетницей в городском саду» – эта страшная мысль словно подбросила меня, я сел:
– Товарищ Соколов! Товарищ Соколов, везите меня немедленно в город… Слышите, немедленно! Иначе скоро прилетят самолеты… Нельзя терять ни минуты!
– Бредит, бедный! – сказал женский голос. – Ты запряг, Ваня? Вези его скорее в больницу.
«Ну вот, – подумал я, – никто мне не верит! И мама не верит, и Соколов не верит, один Левка готов лезть за мной в огонь и воду». И так мне стало жалко себя, что я заплакал навзрыд. А это со мной очень редко бывает. Только в исключительных случаях.
– Папа, разреши, я с тобой поеду, – услышал я Белкин голос. – Он очень тяжелый, я за ним ухаживать буду.
От этих слов мне стало лучше, и я даже не стонал, когда меня переносили в повозку.
Но было все‑таки очень больно, и я опять куда‑то покатился, когда меня положили в повозку.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
НА ОПЕРАЦИОННОМ СТОЛЕ. УСПЕЮТ ИЛИ НЕТ? НАЛЕТ

Как меня везли на повозке, а потом переложили в машину, как несли на носилках в операционную палату, не помню.
Поэтому я очень испугался, когда увидел вокруг себя людей в белых халатах, белых масках, из‑под которых виднелись только глаза.
Я сначала подумал, что это куклуксклановцы, такими их показывали как‑то в кино. Но одному стали надевать на руки длинные резиновые перчатки, и я догадался, что это врачи и что они хотят мне что‑то отрезать.
– Дяденька, подождите минуточку, – сказал я как можно спокойнее, так как слышал, будто хирургов только спокойствием и можно взять. Если начнешь кричать, они марлей рот закроют, и готово – уснул! Проснешься, а у тебя уже или руки, или ноги, или кишки какой‑нибудь нет – отрезали! Но я не за ногу боялся. – Дяденька, вы можете уделить мне две минуты?
Врач, которому надевали перчатки, наверно, удивился моему спокойствию и даже повязку с лица попросил снять.
– Пожалуйста. Я к вашим услугам, молодой человек.
– Наклонитесь, мне надо вам что‑то сообщить очень важное.
Я рассказал все, что знал про сегодняшний налет, про Белотелова и Голенищева, и о том, как выпрыгнул из машины и как Белотелов меня искал в темноте, чтобы убить. Я попросил, чтобы врач отложил пока операцию и вызвал кого‑нибудь из НКВД в больницу. Он выпрямился, пощупал мой лоб, серьезно посмотрел на меня, подумал и сказал остальным врачам:
– Вы пока свободны.
А сам вышел из палаты, но через несколько минут вернулся:
– Сейчас приедут. Как ты себя чувствуешь? На‑ка, вот выпей – это тебя подкрепит, – и дал мне в стакане лекарство.
Скоро пришли какие‑то двое в белых халатах, но халаты были завязаны плохо, и около шеи виднелись чекистские петлички – то, что мне и надо!
– Здравствуй, малец, – весело поздоровался со мной один, наверно, капитан, потому что на петлице у него была шпала, – рассказывай.
– А вы кто? – спросил я на всякий случай. Мало ли, может, такие же враги, как Белотелов!
– Капитан госбезопасности Любомиров, – отрекомендовался тот, который со шпалой. – А это мой сотрудник.
– А, так это – вы? – улыбнулся я.
– Что? – удивился капитан. – Ты‑то откуда меня знаешь?
– Как же мне вас не знать, если вы не хотели мне поверить…
– Позволь, позволь… – сказал Любомиров. – Да как твоя фамилия?
И только я назвал себя, как капитан сразу оживился, повеселел и протянул мне руку:
– Ах, вот ты какой, Молокоед! Ну, ну, давай рассказывай.
Я не стал им говорить все, а сообщил только про Белотелова и Голенищева и про то, что на город вот‑вот полетят фашистские самолеты.
Было уже четверть двенадцатого, и я просил чекистов поторопиться. Они пожали мне руку, велели скорей выздоравливать и ушли.
– Ну, а теперь, герой, давай займемся тобой, – сказал врач.
– Можете заниматься, только ногу у меня не отрезайте – самому нужна.
Доктор развеселился (попадаются же иногда такие хорошие врачи! – В. М. ), нажал электрическую кнопку, набежали снова те, в белых халатах, и все‑таки закрыли мне рот марлей.
Проснулся я уже в другой палате, где, кроме меня, было еще человек семь больных.
– Сколько времени? – шепотом спросил я у няни.
– Без десяти час.
«Вот здорово! – подумал я. – Прошло каких‑нибудь полчаса, а мне уже все сделали».
– Нянечка, а ногу отрезали?
Она тихонько засмеялась, откинула с меня одеяло, и я увидел свои ноги: одна, как бочка, и в марле, а другая забинтована до колена.
– Гипс наложили. Врач сказал: через две недели в футбол играть будешь. А теперь спи, – видишь, все спят.
Но мне было не до сна. Один вопрос не давал покоя – успели или нет чекисты поймать Белотелова и Голенищева?
Через час примерно послышался где‑то далеко шум самолетов, все ближе и ближе. У меня сердце так и упало: не успели! Но тут и с другой стороны зашумели самолеты – наши истребители! Ястребки просвистели прямо над больницей, и не успел я приподняться на постели, как где‑то совсем близко начался воздушный бой.
Я попросил няню погасить свет и открыть черные шторы, которыми делали в больнице затемнение, и увидел великолепное зрелище! То один, то другой самолет загорался и, как огромная ракета, падал вниз. Потом все стихло.
Няня задернула шторы, включила ночник.
– Няня, – поманил я ее к себе, – положите меня на коляску и довезите до телефона.
– Что ты, милый, какой неугомонный! – махала она руками. – Нельзя. Сейчас спать надо.
– Я же не маленький, понимаю. Но если – надо? Она не соглашалась. Тогда я рассердился и сказал, что, если она не отвезет меня сейчас же к телефону, я так начну кричать, что всех разбужу, и ей же от главного врача влетит. Она испугалась и привела ко мне дежурного врача. Тот выслушал меня, ни слова не говоря, и велел дать коляску. Меня повезли по коридору. Открылась дверь с табличкой «Главный врач», и коляску подкатили прямо к телефону.
– Тебе набрать номер или сам наберешь?
– Что я, больной, что ли, какой или умирающий? Конечно, сам!
Я набрал номер нашего домашнего телефона, и мама сразу взяла трубку, она не спала.
– Мам! Ты не знаешь, где это воздушный бой был?
– Да где ты опять пропал? Обещал быть, а не идешь.
Говорит так, будто я недавно из дома вышел, а по голосу чувствую – волнуется. Она у меня всегда такая – умеет себя в руках держать.
– Ты все‑таки скажи, мам, где был воздушный бой?
– Где‑то недалеко. Прасковья Ивановна говорит: над Шайтанкой.
– А‑а, хорошо, что над Шайтанкой. А разве Прасковья Ивановна у тебя сидит?
– У меня.
– Тогда дай ей трубку.
Мама рассердилась и велела немедленно приходить домой. Чудачка, будто я могу!
– Мам! Ты все‑таки дай трубку Прасковье Ивановне. Ведь ты со мной разговариваешь, а она же с Димкой не разговаривает и волнуется.
Мама передала трубку Димкиной матери, и я сказал ей, чтобы она о Димке не беспокоилась, что он жив и здоров и скоро придет. Она, конечно, – миллион вопросов, но я пригласил ее прийти завтра ко мне в больницу. Тут мама выхватила у Прасковьи Ивановны трубку и испуганно спросила:
– Вася, разве ты в больнице? Что с тобой, дорогой?
Я сейчас же прибегу.
– Мама! Какая ты смешная, кто же тебя пустит сейчас в больницу, когда больные все спят? А обо мне не беспокойся – ногу малость оцарапал, и мне перевязку сделали. До свидания. Вот доктор с тобой хочет поговорить.
Доктор просил маму не беспокоиться:
– Мальчик упал с машины, ничего серьезного нет.
И я услышал, как мама с досадой говорила Прасковье Ивановне:
– Опять, негодяй, за машину цеплялся!
Я улыбнулся:
– Теперь, доктор, везите меня спать.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
БОЛЬШОЙ ПРИЕМНЫЙ ДЕНЬ. «БЫ» МЕШАЕТ. ДОПРОС БЕЛОТЕЛОВА. ГЕНРИХ ИЛИ ПАНТЮХА?

Хирург не велел меня будить, и я проснулся только к обеду.
Наверно, врачу сообщили об этом, и он пришел в палату еще более веселый, чем вчера.
– Привет герою Золотой Долины! – поздоровался хирург и протянул мне руку, как взрослому.
Он осмотрел меня, повыспрашивал, где, что и как болит, а потом, потрепав по плечу, сказал старшей сестре:
– А теперь покормите его покрепче. У него сегодня большой приемный день.
Я думал, он шутит, а вышло наоборот. Только пообедал, ко мне заявились сразу мама и Прасковья Ивановна.
Они мне назадавали столько вопросов, что под конец я не выдержал:
– Прошу излагать вопросы в письменной форме. Они посмеялись, но видно было, что им хочется многое узнать.
– Мама, а ты выполнила мою просьбу насчет НКВД?
– Выполнила, дорогой, выполнила. Не верила тебе, но все же пошла… Я еще раньше там была, когда эта девочка от тебя приходила. Но тогда я больше о Белотелове говорила… А тут – только начала рассказывать – этот их начальник сразу всех на ноги поставил… Вот уж не знала, что ты и впрямь шпиона поймаешь…
– Жужжал, жужжал – и нажужжал! Надо понимать, когда человеку можно верить, а когда – нельзя.
И ни словом не упрекнула меня мама за случившееся. «Вот, – думаю, – подвезло мне, что сразу в больницу угодил, – иначе попало бы по первое число. Димке и Левке хуже: им так просто не отвертеться».
Не успела уйти из палаты мама, смотрю, Белка заявилась. Халат на ней огромный, только пушистая рыжая голова из него торчит да синенькие глазенки светятся.
– Иди сюда, Рыжик! – обрадовался я.
– Зачем ты меня Рыжиком зовешь? – сердито принялась шептать она. – Меня так только в школе дразнят. Лучше зови меня Белкой.
– Ты на меня вчера обиделась?
– Конечно, обиделась, – в ее васильках сразу стала собираться водичка, и с них закапало. – Я все ждала, когда ты придешь, а ты сразу заорал: «Марш отсюда!» Я всю дорогу ревела.
– Ты меня извини, – я пожал ей руку, – но так было надо. Потом расскажу.
Вдруг входит в палату какой‑то седой дядя в очках, оглядывает всех и идет прямо к моей кровати.
– Ну, здравствуй! – подал он руку Белке. – А это, наверно, знаменитый Молокоед?
Белка радостно пискнула в ответ, а он протянул руку мне:
– Здравствуй, последний из могикан! Говорят, гуроны опять стали на Военную Тропу?
«Что это, – думаю, – еще за чудак?» Но это сам академик Туляков пришел, чтобы разузнать от меня все относительно Золотой Долины.
– А вот там, в этой котловине, где вы нашли кристаллики, ты больше ничего не заметил? – спросил он.
Вместо ответа я позвал няню и попросил, чтобы она сходила к кастелянше, взяла у нее мои брюки и выгребла из карманов все, что там есть. Няня вернулась и принесла в подоле камешки, которые я предусмотрительно унес с собой.
– Вот что я там заметил. Там все скалы сплошь из этих камней.
Туляков схватил один камешек, второй, третий и даже в лице переменился:
– А ты не шутишь? Неужели сплошь?
– Сплошь. Честное пионерское, сплошь!
– Ну спасибо тебе, малыш! – он схватил меня за плечи и расцеловал. – Какое счастье, что я дожил до поры, когда появились на нашей земле такие ребята!
Я сначала не понял, чему он так сильно обрадовался. Но академик разъяснил, что мои камешки – не что иное, как медный блеск – самая богатая руда, в которой содержится восемьдесят процентов меди.
– Во‑семь‑де‑сят! – раздельно, по складам, выкрикнул он. – А мы сейчас даже руду с пятью процентами меди считаем богатой. Ты понимаешь теперь, что это такое, индейская твоя голова?
Он еще раз обнял меня, поздравил, пожал руку Белке и обещал наведываться.
Не успела закрыться дверь, как дежурный врач объявил, что зовут к телефону Молокоедова. Меня уложили опять в коляску, я подмигнул Белке – знай, мол, наших! – и снова попал в кабинет главного врача. Телефонная трубка лежала на столе, мне ее подали, и со мной стал говорить капитан Любомиров.
– Вася! – сказал он так, будто мы были сто лет знакомы. – Ты Белотелова узнаешь?
– Конечно! Как же не узнать.
Он засмеялся и попросил передать трубку врачу. Врач ответил:
– Молодцом… Вполне можно… Разрешаю. Можете у меня в кабинете.
Нетрудно было догадаться, что капитан опрашивает, хорошо ли я себя чувствую, и можно ли со мной говорить, и где.
Меня опять привезли в палату, и Белка спросила:
– Это куда тебя возили?
– Пока военная тайна. Потом расскажу.
– Что ты со мной так разговариваешь? – обиделась она. – Все – «потом» да «потом», будто я маленькая.
Я хотел поправить бинт на ноге, но Белка сердито хлестнула меня по рукам и приказала:
– Лежи! Если не умеешь, так не берись.
Она ловко размотала бинт, высунув язычок, осторожно осмотрела рану и снова завязала.
– Теперь хорошо?
– Ага! Где это ты так ловко научилась делать перевязки?
– Правда, ловко? – обрадовалась Белка. – Я сейчас могу идти санинструктором на фронт. Только не берут. А так я уже на ГСО сдала и значок получила.
Она расстегнула халат, и у нее на кофточке рядом с пионерским значком я, действительно, увидел значок ГСО первой ступени.
Вот хорошо бы поехать с Белкой на фронт! Меня бы там все время ранили, а она все время выносила бы меня из боя и перевязывала раны.
– А ты хорошо учишься? – спросил я.
– Одни пятерки! – сказала она и принялась беспечно болтать ногами. – А ты?
Мне стало стыдно, что я двоечник, верный кандидат во второгодники, и я не посмел сказать правду Белке.
– Я бы тоже учился бы на пятерки…
– «Бы» мешает?
Этим «бы» Белка рассмешила больных, и вся палата стала хохотать. И хотя смеялись не надо мной, а над тем, как ловко Белка меня поддела, все мое геройство растаяло от этого «бы», как дым.
В первый раз я подумал о том, что будет, когда я выпишусь из больницы. Сейчас мне хорошо и весело, все считают меня героем. Но нога заживет, приду домой, а дальше что?
Все ребята перейдут в седьмой класс, а я как был двоечник, так двоечником и останусь, как сидел в шестом, так и буду сидеть в нем второй год. В классе нам с Димкой отведут самую последнюю парту, чтобы мы, два здоровенных дурака, не загораживали доску другим ученикам, которые меньше нас, но умнее. Картинка! Хорошо, если не исключат из школы! А ведь могут и исключить! Что тогда? Идти опять искать золото, которого нет? Или ловить еще какого‑нибудь старикашку?
– Ты что стал кислый, как простокваша? – спросила Белка.
Не знаю, что бы я ответил ей, если бы не зашла к нам в палату дежурная сестра:
– Васю Молокоедова в кабинет главного врача!
– Ох, Молокоед, и мучают же тебя здесь! – посочувствовала Белка. – Даже поговорить не дадут.
В кабинете главного врача сидели стенографистка и капитан, а напротив… Белотелое. Очки он или потерял или нарочно спрятал и глядел на меня злыми, желтыми, как у кота, глазами.
– Узнаете друг друга? – спросил капитан. – Скажите, Белотелов, где вы последний раз виделись с Васей Молокоедовым?
Так Любомиров начал допрос этого мерзавца.
Тот сразу начал крутиться, говорить, что ездил присмотреть место для рыбной ловли и на обратном пути встретился со мной в кузове попутной машины и что я будто ехал с рыбалки.
Потом, сказал он, мальчик выпрыгнул из машины, и они с шофером долго меня искали, боялись, как бы я не расшибся.
– А вы не знаете, почему мальчик выпрыгнул?
– Откуда же мне знать? – пробурчал Белотелов. – Это вы у него спрашивайте.
– Скажи, Вася, почему ты выпрыгнул? – обратился ко мне капитан. – Что это вздумалось тебе ломать собственные ноги?
– Что вы скажете на это, Белотелов? – стал допытываться капитан, выслушав меня.
– Мальчишеские бредни! Этот парнишка, товарищ капитан, вообще большой фантазер. Я у них часто бываю по соседству, и вечно он носится с Джеком Лондоном, Брет‑Гартом и Луи Буссенаром. Это и его соседи подтвердят. Да что уж чище – он целую экспедицию в Золотую Долину снарядил и решил там заняться добычей золота!
Я подмигнул капитану и спрашиваю:
– Между прочим, гражданин Белотелов, от кого вам стало известно про нашу экспедицию в Золотую Долину?
Белотелов понял, что попался:
– Слухи такие были…
Тут уж в него опять капитан вцепился:
– От кого слышали?
Он знал, что если соврет, ему сразу очную ставку сделают, и брякнул:
– Молокоедов мне сам сказал.
– Когда?
– Накануне своего бегства.
– И вы молчали об этом, хотя бывали у них и знали, что мать утопленником его считает? Почему вы молчали?
– Простите, я ошибся, – мычал Белотелов. – Он сказал мне об этом в машине.
– Ну, знаете, Белотелов, – смеялся капитан, – не надо так стенографистку подводить. Ведь она записала с ваших слов, что Молокоедов возвращался с рыбалки, а теперь вы говорите, что он там добычу золота вел. Что же, прикажете переправлять ваши ответы?
Засыпался Белотелов, а признаться не хочет.
– Вы спросите, товарищ капитан, как его зовут.
– Можете ответить, Белотелов?
– Меня зовут Пантелеймон Петрович. Да это и из паспорта видно.
– Значит, Пантюхой зовут? А почему отдельные граждане вас Генрихом величают?
Белотелов вскочил, сразу видно, что я его под ребро поддел, потом сел и, глядя мне в глаза, бросил:
– Мальчишка сочиняет…
Капитан успокоил его, дал выпить холодной воды и спросил, откуда мне известно насчет Генриха. Я рассказал, как стоял за елкой, и как этот Пантюха со стариком говорил, и как ему было поручено убить меня.
– Вот почему, господин Генрих, вы за мной в машине гонялись, а я выпрыгнул и лежу теперь здесь со сломанной ногой.
А он свое твердит:
– Бредни. Мальчишка не в меру начитался приключенческих романов!
Тогда опять Любомиров вмешался:
– Значит, вы, Белотелов, утверждаете, что вас зовут не Генрихом, а Пантелеймоном и что никакого знакомого старика у вас в Золотой Долине нет?
– Утверждаю! – поднял на него бесстыжие глаза Пантюха. – И, надеюсь, скоро вы сами поймете, что нельзя верить показаниям несовершеннолетнего мальчишки.
– Одну минутку, товарищ капитан, – попросил я. – Разрешите мне съездить к кастелянше?
Меня свозили к кастелянше, я достал из кармана пальто кашне и положил на стол перед Белотеловым.
– Вам неизвестно это кашне?
Белотелов вскочил и закричал:
– Товарищ капитан! Кто здесь следователь, вы или этот молокосос?
Капитан успокоил Белотелова, а потом с недоумением посмотрел на меня и пожал плечами: он не понимал, при чем тут кашне? Тогда я попросил, чтобы Белотелова пока вывели из кабинета, и рассказал, где и при каких обстоятельствах подобран этот шарф. И еще спросил капитана, зачем он возится с Белотеловым, когда ясно, что он – враг.
– Нельзя так, Вася. Все надо доказать. Чтобы Белотелов признал наши обвинения справедливыми.
Белотелова снова ввели.
– Вася задал вам, гражданин Белотелов, уместный вопрос – «это ваше кашне?».
Белотелов отрицал. По моей просьбе вызвали дядю Пашу, и он подтвердил, что такое кашне, действительно, носил Белотелов.
– Такое, но не это, – пытался увильнуть Белотелов.
Когда следователь попросил его показать свое «настоящее» кашне, он сказал, что не может этого сделать, так как оно потеряно.
– Ну вот, а я и нашел его!
– Где?! – заревел Белотелов.
– В Золотой Долине! Там, где ваша нога, гражданин Генрих, никогда не ступала, а только оставляла за собой следы новых галош.
Но даже и вещественное доказательство не могло сломить упрямство моего врага. Капитан прекратил допрос.
– Ты устал, Вася! Может, пока протокол перепечатывают, чайку попьешь? Знаешь, такого крепкого, с лимончиком?
– Крепкого чаю с лимончиком после войны попьем, товарищ капитан!
Но капитан вынул из кармана пачку настоящего грузинского чаю, лимон. Попросил сестру‑хозяйку:
– Будьте любезны, заварите чайку покрепче, нам с Васей подкрепиться надо.
Такой хороший капитан, что просто – ну! Не то что майор в военкомате. Посадить бы этого капитана на место того майора, сколько бы нашего брата на фронт пошло!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
В НОЧИ КРИЧАТ КОЗОДОИ. ЛАССО НА ШЕЕ ЗЛОДЕЯ. ЭКСТРЕННАЯ ГОЛУБЕГРАММА. ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ

А Левка с Димкой попали в большой переплет.
Как только я умчался вперегонки с Белотеловым, в Золотой Долине быстро стемнело. Левка боялся летучих мышей, которых в долине почему‑то было очень много.
– Пошли, Димка, в хижину, – предложил он. – Разведем костер, с огоньком все‑таки веселее будет.
Чудак этот Левка! Димка – умнее, он понимал, что старик сразу пойдет на огонек и будет крутиться около хижины, пока не укокает обоих.
– Нет, Левка, нам себя выдавать нельзя. Только глупцы могут сидеть у костра, когда за ними охотятся.
– А где мы спать будем?
– Ты эти свои интендантские привычки оставь, – резонно осадил Левку Димка. – Можешь одну ночку и не поспать. Молокоед уже третью не спит и – ничего.
– Что же, так и слоняться теперь в темноте всю ночь?
Без меня им все‑таки трудно приходилось. На месте Димки я прикрикнул бы на Левку и – все. Но я сам дал волю Большому Уху: поручил перед отъездом стеречь старика. Левка и нос задрал, а толку в голове маловато. Спорили они, спорили и решили все‑таки костра не разводить, а ночевать около хижины. Тесно прижавшись друг к другу, потому что очень дрожали от холода, а мне думается, и от страха, пролежали часа два. Старик не появлялся.
– Димка! – вспомнил Левка. – Ведь Молокоед приказал нам караулить этого типа, а мы караулим хижину.
– Старика караулить тебе поручено, а не мне! Иди карауль!
Но Димка никогда не был обидчивым. У него хватило сознательности, чтобы забыть оскорбление, которое я нанес ему. Ребята вместе выработали план действий.
Спор произошел только из‑за винтовки. Дубленая Кожа взял на себя самое опасное дело: караулить у входа в пещеру и поэтому хотел взять винтовку. Но Большое Ухо воспротивился: ему обязательно нужна была винтовка.
– Тогда ты иди к пещере.
– Будь спокоен! – храбрился Левка. – У меня старикашка не проскочит.
Так и договорились. Димка встал на караул у начала лесной тропинки, которая вела из Золотой Долины, а Левка залег с винтовкой у пещеры. Между собой они условились переговариваться криком козодоя. Одна трель должна была обозначать, что все в порядке, а две трели – «Внимание! Старик здесь».
Сначала козодои перекликались мирно, и если бы послушал кто со стороны, то восхитился бы спокойствием Долины, оглашаемой только трелями козодоев. Но на человека, знающего, в чем дело, эти трели могли нагнать жуткий страх.
Взошла луна, и тут Димка услышал двойной крик козодоя. Он понял, что старик вылез из пещеры, и надо глядеть в оба. А Левка, как только увидел старика, сразу перестал бояться и, переползая от куста к кусту, начал слежку.
Старикашка направился к хижине. По мере приближения к нашему жилью он становился осторожнее: несколько раз останавливался, прислушивался, ложился зачем‑то на землю и, наконец, покрутившись около хижины, вошел в нее и включил электрический фонарик.
Убедившись, что мы исчезли, он, уже не остерегаясь, быстро направился к тропинке. Левка сразу дал две тревожные трели, и Димка понял, что враг приближается. Он прильнул к камню, старик не заметил его.
Ребята видели, как негодяй вышел к Черным Скалам (видимо, он надеялся что‑нибудь сделать, если бы все мы застряли там в ожидании машины). Пропустил одну машину, вторую и – вернулся.
Ребята бродили за стариком почти до утра. Когда луна зашла, старик спустился в пещеру, а Левка с Димкой стали думать, что делать дальше. Левка предложил:
– Знаешь, что? Мне надоело ползать на брюхе… Давай его прикуем, чтобы он больше не шатался по Долине!
Они взяли лассо, попробовали его несколько раз друг на друге, потренировались и залегли у отверстия пещеры. Рано утром, еще до солнышка, когда старик стал выбираться из своей норы, надели ему на шею петлю и дернули. Старик с испугу нырнул обратно в яму, но ребята держали лассо крепко; петля затянулась, а пойманный гад только таращил глаза, шевелил языком, напрасно пытаясь освободиться.
– Не тяни! – кричал Димка. – Задушишь.
А как же было не тянуть? Стоило ослабить лассо, и старик сдернул бы с шеи петлю. Левка действовал правильно: он натягивал петлю все сильнее, пока старик не начал хрипеть. Тогда лассо стал держать Димка, а Левка, прихватив винтовку, спрыгнул вниз и скомандовал этому мерзавцу выбираться на поверхность.
Тот немного отдышался и с помощью Левки вылез из ямы. Но тут случилось совершенно непредвиденное обстоятельство. Случайно или по злому умыслу старика колышек в стене воронки, о который он оперся ногой, вдруг выскочил, и Левка остался в яме. Из нее теперь выбраться было невозможно.
Димка оказался один на один с нашим смертельный? врагом. Старик сразу оценил обстановку и, хотя оставил свое ружье в яме, ухватился за веревку, чтобы сбросить с себя петлю. Димка стал тянуть за лассо, старик не упирался, а наоборот, шел к Димке… И – началось! Димка отходил, старик к нему приближался! Димка пошел быстрее, натягивая лассо, старик побежал. Тогда побежал и Димка, увлекая за собой, как быка на веревке, этого вредного старикашку.
Так они бежали очень долго, и трудно было понять, кто же от кого спасается.
Неожиданно из леса выскочили трое и бегом бросились к Димке. Он только и заметил, что один с пистолетом и еще издали кричит:
– Стой! Руки вверх!
Димка побежал прямо к этому человеку, держа в одной руке лассо. А старику ничего не оставалось, как бежать за Димкой.
– Руки вверх! – еще раз скомандовал незнакомец и прицелился в старика. Тот быстро поднял над головой свои лапы.
– Обыскать! – коротко приказал с пистолетом, а сам держит старикашку под прицелом.
Один из появившихся быстро проверил содержимое карманов хозяина пещеры, потом рванул его за полы куртки, так что пуговицы полетели, и, не найдя оружия, снял петлю.
– Ничего нет, товарищ лейтенант!
– Хорошо. Пойдемте, гражданин. Показывайте, где живете…
Старик все еще держал руки поднятыми, рот у него подергивался.
Оглянувшись на Димку, который стоял с лассо в руках, лейтенант улыбнулся:
– Ты что же, Молокоед, стоишь ни жив, ни мертв? Пойдем…
– Я не Молокоедов, а Димка Кожедубов…
– Ах, вон что… Ну все равно, иди показывай, где живет этот немой тип.
Димка все‑таки спросил:
– А вы кто будете?
– Мы из НКВД, – тут только Дубленая Кожа увидел чекистские петлички. – Приехали к вам на помощь…
Третий из приехавших все время стоял позади, как будто все, что происходило, его не касалось. И только сейчас, дружелюбно улыбнувшись Димке, выступил вперед:
– Идемте… Я знаю, где он живет. Димка так и ахнул: рыжий фриц!
Следуя за рыжим человекам вместе со всеми, Дубленая Кожа все‑таки не удержался, спросил у лейтенанта, кивая на рыжего:
– А это кто такой?
Рыжий оглянулся, со смехом сказал:
– Лесник Иван Соколов… Помнишь, как вы меня вязали?
– Помню, – усмехнулся Димка и сразу начал извиняться. – Мы же не знали, товарищ Соколов… Васька тогда же перед вами извинился.
– Да, Васька… – нахмурился Соколов. – Как он теперь? В больнице ваш Васька… сегодня его ночью отвез…
Так Димка узнал, что я сломал ногу и лежу в больнице.
А Левка все еще сидел в яме. Он пытался вбить колышек в стенку, но у него ничего не получалось.
– Что это еще за малыш здесь скребется? – спросил, ухмыляясь, лейтенант.
Левка как увидел над собой пятерых, так сразу начал ругаться:
– Порядок мне – тоже! Сам выскочил, а другие как хочешь?
Чекисты спрыгнули в яму и быстро построили вход. Старик спрыгнул, но так неловко, что толкнул Левку, и тот ударился головой о стенку.
– У, черт паршивый! – крикнул Левка. – Хоть бы не толкался.
Старикашка оказался совсем маленьким и сухоньким. Было удивительно, как такой дохлец мог убивать людей. Его заросшее седым жестким волосом лицо напоминало чем‑то мышиную мордочку: такие же круглые, черные глазки без бровей, рот вытянут трубкой, нижняя губа короче верхней.
– Ну и гадина! – удивился Левка. – Даже смотреть противно.
– А вот это – видал? – Димка вытащил из патронов, которыми заряжена была двустволка старика, два жакана. – Один – для меня, другой – для тебя. Шел на нас, как на медведя.
– Ну идемте! – скомандовал лейтенант.
Левка шепнул Димке:
– Ты шагай с ними! А я побегу пошлю голубя Молокоеду.
Он побежал к палатке, написал записку и, привязав ее голубю под грудь, выпустил. Голубь сделал несколько кругов в воздухе и помчался на Острогорск.
Всего этого Белотелов, конечно, не мог знать, иначе он не стал бы так упорно от всего отпираться.
Мы уже напились с капитаном чаю, стенографистка перепечатала протокол. Капитан дал его прочитать Белотелову и снова спросил:
– Значит, отца у вас в Золотой Долине нет?
– Я же сказал…
– Тогда подпишите свои показания.
Белотелое расписался, капитан положил бумагу в папку и говорит мне:
– Ну все, Вася. Спасибо! Из тебя хороший бы следователь вышел.
Вдруг дверь распахнулась, в кабинет без всякого стука, запыхавшись, влетел Мишка Фриденсон и подал мне записку:
– Васька, тебе!
Я развернул ее:
«Экстренно. В. Молокоедову.
Сообщаем, старика заарканили сегодня утром. Приехали на помощь чекисты и Иван Соколов. Боимся, как бы ты не упустил Генриха, то есть Белотелова.
Федор Большое Ухо».
– С голубем прислали?
– Ага… – кивнул Мишка. – Я же тебе говорил!
– Пожалуйста, – протянул я Левкино послание капитану. – Экстренная голубеграмма.
Капитан пробежал глазами бумагу, радостно кивнул мне и передал Белотелову. Тот тоже прочитал и упал на стул. Понял, что теперь не отвертеться!
А часа через три старика доставили в Острогорск.
Вместе с ним приехал и Иван Соколов. Застенчиво улыбаясь, вошел ко мне в палату. Его «арийские» волосы были гладко причесаны, и от них исходил приятный запах не то одеколона, не то леса.
«И чего мы нашли в нем немецкого…» – думал я, пока Соколов выкладывал мне на столик свои лесные подарки: бутылку меда, баночку грибов и какие‑то очень вкусные и пахучие яблочки.
– Значит, так и думали до конца, что я немецкий шпион? – спросил он, улыбаясь голубыми, как у Белки, глазами.
Я кивнул. Тогда Соколов рассказал, как мы разбудили его подозрения насчет старика немца:
– Многие говорили мне, что в Золотой Долине есть старичок, который всех видит, а его никак не увидишь. Я в чертовщину не верю. Пошел и начал искать. Не нашел. А жена говорит: «Ну вот, тебе же говорили, что не увидишь!» Потом как‑то шел я по ручью и слышу выстрел… Что за оказия?
Я выбрался к котловине и увидел, что вы вдвоем сидите под камнем. Но кто такие, опять же не знаю.
Вдруг с той стороны ручья снова выстрел… Тут уж я увидел дымок. И тоже выстрелил в ту сторону. Потом еще пришлось стрельнуть. И потому, как вы осматривались и поднимались на обрыв, решил, что это в вас кто‑то палил и что вы очень боитесь. Я и пошел за вами, чтобы проводить вас, да и разглядеть как следует.
– А‑а, – удивился я. – Так это вы стояли около куста и смотрели на нас?
– Конечно… Потом я еще ходил в Золотую Долину… Когда же ты попался мне на дороге и я повез тебя в больницу, то решил завернуть в НКВД. А там уже знали о старичке и попросили меня быть проводником. Вот так мы его и забрали…
Документы, найденные в пещере, и показания старика окончательно раскрыли тайну Золотой Долины. Вся тайна заключалась в старикашке. Этот паучок и был тем самым немцем, управляющим ван Акера, который купил за бесценок еще во время первой мировой войны всю Золотую Долину. Золота в ней в то время уже не было, о меди знали только несколько геологов, но их подкупил этот немец, фамилия которого была Паппенгейм, Карл Паппенгейм. От геологов он постарался избавиться, так как боялся, что они проболтаются о богатстве Золотой Долины. Вначале Паппенгейм орудовал не один: из пьяниц и дезертиров он набрал старательскую артель, и она «старалась» вовсю: спускала в Зверюгу каждого, кто знал или пытался узнать что‑нибудь о медной руде. Но потом немец и старателей потихоньку ликвидировал и остался с сыном Генрихом, иначе Пантюхой.
Геолога Окунева и его маленькую партию уничтожил, конечно, Паппенгейм.
Пока шла гражданская война, он все сидел в Золотой Долине и ждал, когда свергнут Советскую власть, чтобы стать капиталистом. Этого он, конечно, не дождался и сбежал в Германию. А когда фашисты вторглись в нашу страну и подошли к Москве, кощей как‑то пробрался через фронт и снова появился в Золотой Долине… А сынок тем временем кончил в Ленинграде институт, затесался в геологи, торговал золотишком, какое у отца сохранилось, и мутил воду, то есть отводил всем глаза от Золотой Долины… Но мы втроем – Димка, Левка и я – все‑таки раскрыли это дело.
Когда к вечеру капитан снова был у меня, я пристал к нему с расспросами. Меня очень интересовало, успел ли Голенищев вызвать бомбардировщиков и забрали его или нет?
– Только по секрету! – рассмеялся капитан. – Об этом вообще‑то мы не болтаем, но тебя могу просветить…
Оказывается, они сами дали возможность Голенищеву вызвать самолеты, но предупредили ближайшую нашу эскадрилью, чтобы она подготовилась встретить фашистских налетчиков. Немцы думали, что они летят бомбить беззащитный город, а им так дали прикурить, что из семи бомбардировщиков ушел восвояси только один да и то вряд ли дотянул до аэродрома.
А Голенищева сразу забрали и Пантюху тоже: он стоял в городском саду и все ждал, когда же прилетят самолеты, чтобы бросить свою предательскую ракету.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
ТЯЖЕЛЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ. «ПОДХОД» АКАДЕМИКА ТУЛЯКОВА. ПРЕМИЯ. ТАНК «ОТЛИЧНИК»

После этого ко мне несколько раз наведывался капитан Любомиров. Он рассказывал, как поймали того самого толстяка, который покупал у Белотелова документы на Золотую Долину. Это был какой‑то американец, который пытался скупить все права на месторождение медной руды, чтобы делать свой бизнес, как придут немцы.
Мне уже надоело лежать в больнице, и я попросил, чтобы меня выписали. Доктор осмотрел мою ногу и согласился.
Из больницы мне дали кресло на колесах, и Белка, жившая теперь недалеко от нас, катала меня по комнате от кровати к столу и окну, пока не было дома мамы.
– И зачем тебя потащило в Золотую Долину? – спросила как‑то Белка.
Я хотел рассказать ей, что поехал в Золотую Долину, чтобы добывать золото и покупать танки, но язык не повернулся – стыдно стало.
Левкина мама, хоть и пошла на поправку, все еще лежала в больнице, и Левка был теперь как круглый сирота. Все время проводил в больнице и возвращался домой только вечером.
Мама сказала, что хорошо бы его взять к нам, и я очень этому обрадовался.
В нашей квартире все уже было расставлено по‑прежнему, только у стены на полу отчетливо выделялся желтый прямоугольник, напоминая о том, что вот здесь стояло пианино, которое продали из‑за моих нелепых поступков.
Мы договорились с дядей Пашей, с домоуправлением, и дядя Паша перешел жить в комнату Гомзиных, а в его комнате, смежной с нашей, поселились мы с Левкой.
До учебы никого из нас – ни меня, ни Левку, ни Димку – не допустили, делать нам было совсем нечего, и от этого на душе становилось противно. С самого утра Белка или Левка подкатывали меня в кресле к окну, и мы целыми днями смотрели на то, что происходит во дворе. Но до самого обеда двор был почти пустой – все работали и учились. Потом начинали появляться из школы ребята. Уже по их виду мы сразу узнавали, кто какую отметку получил. Одни бежали сломя голову, торопясь обрадовать родных, другие останавливались на каждом шагу и втолковывали что‑то своим товарищам.
Никитка Сычев влетел во двор, приплясывая. Он бил рукой в учебник, как в барабан, и выкидывал ногами такие колена, что мы поняли: Сыч получил пятерку. Под ноги ему подкатился футбольный мяч, и Никитка погнал его впереди себя, как самый резвый нападающий, а за ним с шумом и криком бросились все футболисты нашего двора.
– Силен! – сказал Левка.
Мне было очень обидно, что я не могу вот так же, как Никитка, пройтись колесом по двору, чтобы все знали, как я хорошо учусь. Чтобы не расплакаться, я отвернулся от Левки к стене недостроенного дома.
Там, на чердаке, все еще стоял мой сигнал. Этот сигнал мозолил мне теперь глаза. Он был как крест на всех наших дурацких похождениях.
Врач ошибся, когда сказал, что я через две недели буду играть в футбол. Нога моя не срасталась.
Мама потихоньку плакала. Она боялась, что я останусь инвалидом. А меня больше всего мучило безделье и еще то, что нас оставили на второй год.
Я уговорил маму пока не сообщать об этом отцу на фронт: может быть, если хорошенько попросить, педсовет отменит свое решение. Мама на это мало надеялась, но я решил попробовать.
Димка сделал мне костыли, и я стал учиться ходить на них по комнате. Мы написали втроем коллективное заявление и понесли его в школу.
Димка и Левка остались ждать меня в сквере.
– Так будет лучше, – сказал Димка. – Может быть, твой инвалидский вид подействует на учителей так, что они сжалятся.
У директора кто‑то был, и он знаками дал понять, что принять меня сейчас не может. Я вернулся снова к своим товарищам.
– Нечего делать, Молокоед. Как только заживет у тебя нога, двинемся на фронт, – успокоил меня Димка.
– Хватит! – обозлился я на Димку.
Димка удивился, вытаращил на меня ангельские глаза и пропел из «Царской невесты»:
– Не узнаю Григория Грязнова!
Но тут из. дверей школы показался Туляков и, поправив очки, сказал:
– А, вы здесь? Дело улажено!
Ему удалось все‑таки уговорить директора перенести нам испытания на осень.
– Как же так вам удалось? – удивился я.
– К учителям тоже надо иметь подход, – улыбнулся Туляков.
Оказалось, он за нас поручился.
Нога моя к осени совсем поджила, я стал ходить без костылей и только немного прихрамывал. Но врач утешил меня, что со временем пройдет и хромота.
Впрочем, разве в этом дело! Даже если бы мне пришлось остаться на костылях, я был теперь в двадцать раз счастливее того чудака, у которого душа просила романтики.
Мы все лето занимались, и только теперь я понял, до чего же интересны и ботаника, и история, и даже немецкий язык. Может, в этом виноват академик Туляков, а может, мы действительно много узнали летом, но только осенью мы легко ответили на все вопросы, которые нам задавали учителя. Мы с Димкой перешли в седьмой класс, Левка – в шестой.
– Что случилось с Молокоедовым? – удивлялись в школе. – Был такой оболтус, а теперь учится лучше всех…
Не знаю, о чем говорили между собой учителя после нашего бегства, но только они, видимо, поняли кое‑что. Когда Мишка Фриденсон предложил организовать ребячий истребительный батальон, Аннушка не чинила препятствий и даже стала главным нашим ходатаем по этому Делу. Меня избрали командиром. А батальон свой мы назвали так: Первый пионерский истребительный батальон имени Джека Лондона.
Забыл еще сказать, что Белку, или, точнее, Нюрку Соколову, которая кончила четырехлетку в Березовке и училась теперь в пятом классе нашей школы, мы тоже приняли в свой батальон бойцом и санинструктором.
Первую четверть все мы – я, Димка, Левка и Белка – закончили в числе лучших учеников. Шестого ноября к нам в квартиру пришел сам академик Туляков. Дома были только мы с Белкой, и он попросил позвать остальных. Я сказал Белке, чтобы она выбросила на балконе сигнал: она вывесила мамин фартук, и сразу явились Димка и Левка. Академик даже удивился:
– Хорошо у вас дело поставлено!
Он сначала поговорил с нами, посмеялся, всего Джека Лондона и Брет‑Гарта у меня пересмотрел, а потом позвонил куда‑то и спросил: «Ну как? Готово? Тогда приезжайте сюда».
И вот через некоторое время вваливается к нам какой‑то дяденька с пакетами и портфелем. Роман Харитонович начал суетиться, велел Белке накрыть стол и начал выкладывать разные закуски, конфеты, пирожные, о каких мы уж перестали думать во время войны. А потом поставил на середину стола бутылку шампанского.
– Не знаю, как в Доусоне, – сказал он, – а у русских золотоискателей принята в таких случаях бутылочка шампанского. Впрочем, может, наши дамы желают ситро?
– Ага, мне ситро, – сказала Белка, сразу вообразившая себя дамой.
– На Клондайке все больше виски глушат, – сказал Левка, как будто только и делал, что сидел в Доусоне и глушил виски.
– Гнусный напиток, я вам скажу, – сморщился академик.
Расставил он еду, отошел к двери, прищурил глаз, оглядел стол и справа и слева, а потом спрашивает:
– Как вы находите? По‑моему, все для праздничного банкета готово. Разрешите поэтому сообщить вам небольшую новость. За открытие месторождения медной руды вам, друзья, законно причитается 75 тысяч рублей премии. Скажите, куда перевести деньги?
Мы так и опешили. У Белки глаза стали величиной с блюдце.
– Зачем же вы даете им так много денег? – удивилась она. – Мне раз дали тридцатку, и то я с ней измучилась, не знала, куда девать.
– На танк, ребята! – закричал я.
– На танк! На танк! – заорали Димка с Левкой, и мы все зааплодировали, потому что теперь‑то уж могли купить танк.
Вместе с академиком Туляковым мы стали думать, как назвать этот танк.
– Давайте назовем так, – глубокомысленно заявил Левка: – «Три двоечника».
– Разве вы все еще плохо учитесь? – удивился Туляков.
– Нет, – запротестовала Белка. – Это он просто старину вспомнил. Это когда еще им «бы» мешало…
– Я предлагаю, – сказал я: – «Три отличника».
– Вот правильно! – сразу откликнулся Туляков. – Наконец я слышу речь не мальчика, но – мужа. Откуда это? – спросил он у Димки.
– Думаете, не знаю, да? – обиделся Димка. – Из «Бориса Годунова». Слова Марины Мнишек в сцене у фонтана.
– Хорошо! – похвалил Туляков. – Вот это хорошо. Люблю начитанных, но не терплю, когда плохо учатся. Ну как: «Три двоечника» или «Три отличника»? И почему только три? А четвертая? – указал он на Белку.
Мы думали, думали и решили назвать танк «Отличниками.
– Тогда предлагаю… – сказал Туляков.
Но тут пришла с работы моя мама, а с ней Димкина мама, и академик Туляков, хотя и не знал мудрости Снежной Тропы, повел себя в чужой хижине как хозяин. Он снял с женщин пальто, подал им стулья:
– Предлагаю выпить за отличников! – и взял в руки бутылку, сломал проволоку, вытащил немного пробку и крикнул: – Внимание!
Мы все стали смотреть, как из бутылки выползает пробка, а Туляков спросил:
– Куда прикажете выстрелить? Я в молодости был очень метким стрелком.
– В мишку, – сказал Левка.
На шифоньере у нас всегда сидел плюшевый мишка. Туляков повернул бутылку на шифоньер, Белка стала жмуриться так, что от васильков остались одни реснички. Бах! – мишка кувыркнулся.
– Наповал! – рассмеялся академик и стал разливать по рюмкам шампанское.
– Мне ситро! – крикнула Белка.
– И нам ситро! – сказали Левка и Димка.
Мне очень хотелось выпить со взрослыми, но я решил быть солидарным с друзьями и тоже попросил ситро.
– Ого, – сказал Туляков, – наши золотоискатели привыкли к содовой!
Он открыл бутылку ситро, и оно стрельнуло еще громче.
Бывают же такие хорошие академики! А ходит в очках на ниточке, в смешной шапочке – ни за что не подумаешь, что хороший…
Танк «Отличник» упоминался за боевые подвиги даже в сводке «Совинформбюро». Экипаж его с нами переписывается, и мы стараемся, чтобы наш танк соответствовал своему званию, учимся только на «отлично».
– «Бы» больше не мешает? – спросил однажды, встретив меня на улице, академик Туляков.
Вместо ответа я задал ему загадку:
– А и Б сидели на трубе. А – упало, Б – пропало, что осталось?
– И…
– Нет, «о». Отлично!
Он засмеялся и чмокнул меня в щеку. Хороший академик. Не то что тот майор!
Вот мой рассказ и окончен. Я, конечно, понимаю, что мне далеко до писателя, но одно скажу: эту книгу прочитают все наши острогорские ребята. Они слышали про нашу историю, и им любопытно будет узнать, как все у нас получилось. Девочки, конечно, читать не будут. Им нужны поэтические описания природы, психологические переживания, всякие охи да вздохи. Но я считаю? все это ни к чему.
Ребятам, по‑моему, понравится. И Белке понравится. А остальные девочки, если уж им позарез нужны описания и переживания, пусть читают Майна Рида и Фенимора Купера.